Вот так и знала, что напрасно Танька все это затеяла. И вот что теперь отвечать? В чем виноват этот милый господин? В том, что Таньке захотелось его комиссионных? Может, сейчас самое время извиниться и уйти. Просидеть до конца месяца в Москве, промаяться в безуспешных поисках работы и уехать в Калининград? Или попытаться вот прямо сейчас получить совершенно неподходящую мне должность гувернантки у черта на куличках и круто изменить жизнь?

Я вздохнула и стала рассказывать. С самого начала, то есть с того момента, как бывший начальник положил на меня глаз. Про пощечину, увольнение, поиск работы и вчерашний разговор на моей кухне.

Рокотов внимательно меня выслушал. Надо же, не удивился и посылать проклятия на наши с Танькой дурные головы не стал.

— А сколько языков вы знаете? — спросил, когда я замолчала.

— Много, — честно ответила я.

— Английский, французский, немецкий, итальянский, португальский, греческий, китайский, японский? — перечислил Рокотов.

— Польский, финский, эстонский, — продолжила.

— Арабский? — поинтересовался Рокотов.

— Египетско-суданский и магрибский диалекты, — обреченно добавила я.

— Вы не находите, что это судьба? — улыбнулся Рокотов.

— Я не верю в судьбу, — возразила я.

— Забавно, — он продолжал на меня смотреть. — Екатерина Алексеевна, скажите честно, вам нужна эта работа?

Я растерялась и задумалась. А действительно, чего я сюда пришла? Хочу устроиться гувернанткой и уехать в Африку? А с другой стороны, что я буду делать, когда месяц подойдет к концу? Пойду торговать в переходе своими шмотками, а жить буду в картонной коробке? Или уеду к родителям? Нет, Калининград я искренне любила, но жизнь свою там совершенно не представляла. Я родилась и выросла в Москве. Когда мне было тринадцать, родители решили переехать. Московскую квартиру они продали и купили дом. Большой, чудесный дом в Калиниграде. Я переехала с ними. Проучилась там несколько месяцев и вернулась в Москву. Отец устроил меня в интернат для детей дипломатических работников. Школу я окончила в Москве. Потом был университет. Потом второе высшее за границей. Потом опять Москва.

— Так что? — Рокотов не готов был ждать, когда я закончу копаться в себе.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Мне нужна работа. Мало того, я понимаю, что в Москве вряд ли найду что-то подходящее по специальности.

— Значит, это ваш шанс.

— Но я никогда не работала с детьми. Тем более, прислугой.

— Не совсем прислугой, скорее домашним педагогом.

— А сколько лет ребенку?

— Пять, скоро будет шесть.

Какой маленький!

— Девочка? — с надеждой задала вопрос.

— Мальчик. Иван.

Я покусала губы. Рокотов, наблюдая за мной, взял лист бумаги, написал что-то и протянул мне.

— Это ваша будущая зарплата, если мы придем к соглашению.

Я посмотрела на цифры. Ого! Ого-го! Но тут взыграла совесть: что я делаю, куда лезу? Ну не педагог я ни разу, это совершенно не мое.

— Простите меня, — решилась наконец. — Вряд ли я подойду на эту должность.

— А простить-то за что? — весело спросил олигарх.

— Я зря отняла ваше время. Простите и до свидания.

— Всего доброго, — Рокотов продолжал веселиться неизвестно чему.

Я вышла из кабинета, прошла приемную, вышла в коридор и вызвала лифт. Уже стоя в лифте, дала себе слово убить Таньку. Но Татькин телефон не отвечал.

А вечером раздался телефонный звонок.

— Екатерина Алексеевна, — я узнала голос Рокотова. — Я решил, что вы подходите.

У меня почему-то подкосились ноги.

— Если вы согласны, предлагаю завтра заключить договор.

— А когда лететь? Тоже завтра? — зачем-то попыталась я отшутиться.

— Если завтра мы подпишем договор, то вылететь на место вашей новой работы вы должны в течение недели, — не понял мою шутку Рокотов.

— А как же документы? Виза?

— Если вы согласитесь принять мое предложение, то документы вам оформят за несколько дней. Ну так как? Ждать вас завтра?

Открыла рот, чтобы еще раз извиниться и отказаться.

А потом, совершенно неожиданно для самой себя ответила:

— Я согласна.

3.

Контракт, который мне предстояло подписать, я прочитала от корки до корки. Никогда не работала педагогом, но даже мне, далекой от этой сферы деятельности, показалось, что обязанности, перечисленные в приложении довольно, как бы это сказать, странные. Нет, в документе было подробно расписано, чем я должна заниматься со своим учеником, но при этом были указаны очень странные пункты. Например, «бережно относиться к чувствам ребенка». Или вот еще, «рассказывать на ночь сказки». Но окончательно меня смутил пункт о сроках действия и порядок расторжения контракта. Было четко указано, что я нанимаюсь на пять лет, и контракт расторгнуть не могу. Вернее могу, но там была прописана такая неустойка, что проще было ничего не подписывать. А вот мой наниматель вполне себе мог отказаться от моих услуг, выплатив компенсацию в размере месячного жалования. Сначала я не поняла, подумала, что ошиблась. Еще раз внимательно перечитала и вопросительно посмотрела на Рокотова.

— У вас вопросы? — он благожелательно улыбнулся, но глаза оставались совершенно холодными.

— Да, мне не совсем понятен пункт о расторжении контракта и сроках его действия.

— Тут все довольно просто: контракт вы подписываете на пять лет, — начал пояснять Рокотов. — Если захотите его расторгнуть, вам придется выплатить компенсацию, она указана. Но если ваш наниматель решит, что вы ему не подходите, он заплатит вам за месяц вперед, купит билет в Москву, и вы свободны.

— Вы хотите сказать, что все пять лет я должна провести в Африке?! И почему так много?! — изумилась я.

— Вам будет предоставлен ежегодный отпуск, который вы вольны проводить там, где считаете нужным, это прописано в контракте, — ответил Рокотов. — А по поводу срока, понимаете, ваш подопечный особенный ребенок. Ему нужна стабильность, забота и любовь.

— Но разве любовь можно купить? — перебила я.

— Нет, но мне почему-то кажется, что вы полюбите Ивана. Его невозможно не полюбить.

— И все же, — вернулась я к своему вопросу, — почему именно пять лет?

— Ивану сейчас почти шесть. Если вы устроите его отца, то проживете в семье до того времени, когда мальчику исполнится одиннадцать. Вполне осознанный возраст.

— Осознанный для чего?

— Если вы не захотите продлевать контракт, или если этого не захочет ваш наниматель, Иван вполне способен будет это понять и принять, — ответил Рокотов.

Я прокрутила информацию в голове. Особенный ребенок? Понять и принять?

— Мой подопечный здоров? — осторожно поинтересовалась. — В смысле, психически?

— Иван абсолютно здоровый мальчик, — заверил меня Рокотов. — Как психически, так и физически.

Тогда я ничего не понимаю, кроме того, что желающих на подобную работу найдется немного. Пять лет! Мне стали ясны Танькины трудности. Кто согласится бросить дом, семью, родину, наконец, и укатить за тридевять земель?

— Если вас не устраивает гонорар, я готов это обсудить, — подлил Рокотов масла в огонь моих сомнений.

— Это более чем щедрое предложение, но согласится ли наниматель?

— У меня на руках доверенность, позволяющая делать такие предложения. Как и подписывать контракт от лица нанимателя.

Внезапно мне пришло в голову поинтересоваться:

— А чем он занимается, мой потенциальный наниматель?

— Ваш, я надеюсь, будущий наниматель, в некотором роде бизнесмен.

— Это как? — заметно напряглась я.

Что вообще за формулировки? А если он бандит какой-нибудь? Наркобарон, к примеру. Тут же успокоила себя, что наркобароны это в Колумбии, а мне предстоит (или все-таки не предстоит?) отправиться в Африку. Воображение уже услужливо рисовало невольничий рынок. И это совершенно не смешно, вдруг он действительно работорговец? Желание встать и откланяться всколыхнулось с новой силой.

— Я вас уверяю, ничем противозаконным господин Родимцев не занимается. Но, думаю, он вам сам расскажет о своей деятельности, — постарался успокоить меня Рокотов.

Наверное, нужно было отказаться и уйти. Не моя специальность, странный контракт, непонятный ребенок и загадочный наниматель. Все один к одному шептало, что пора и честь знать. Но я слабый человек. И алчный. При мысли о том, что совсем скоро я останусь без жилья и денег, стало очень грустно. В Москве меня никто и ничто не держит. Семьи, кроме родителей, у меня нет. К жаре можно привыкнуть, а если уж очень соскучусь по снегу, то отпуск смогу провести где-нибудь поближе к Северному полюсу.

И, в конце концов, никто не настаивает, чтобы я продавалась в пожизненное рабство. Пять лет поработаю и вернусь состоятельной дамой. Куплю себе квартиру в Москва-Сити. Или вообще, с видом на Кремль. А может, я им не подойду?

— Дайте, пожалуйста, ручку, — вздохнув, попросила Рокотова.

— Вы готовы подписать? — с интонацией змея-искусителя поинтересовался он.

— Готова, — я даже кивнула в подтверждение своего согласия.

— Прошу вас, — он протянул мне ручку.

«Надеюсь, кровью скреплять не нужно», — мрачно пронеслось в голове, и я поставила свою подпись.


И понеслось.

Документы на визу мне подготовили в тот же день, я отдала свой паспорт сотруднику Рокотова и отправилась восвояси. Танька перехватила меня по дороге.

— Подписала?

— Подписала.

— И как?

— Что именно как?

— Ну, ощущения? Уже чувствуешь себя богатой?

Я прислушалась к себе. Богатой я себя не ощутила, а вот впечатление, что меня мастерски обвели вокруг пальца, присутствовало. Хотя, откуда ему взяться?