Этого Дженет не вынесет.

Понимает ли Харриет, как отчаянно ей хочется вернуться в Шотландию? Если да, то это суровейшее наказание, о котором сообщили с легкой улыбочкой. Дженет почувствовала, что внутри что-то оборвалось, и дымка скрыла ее слезы.

– Не позорьте нас обеих своим раболепством, Дженет. – Казалось, голос Харриет долетает откуда-то издалека. Из самой Шотландии.

Дженет снова принялась за чтение, с трудом выдавливая из себя слова. На помощь ей пришли остатки гордости.

Не станет она плакать на глазах у Харриет. И больше не станет ее просить. О, sgiala bronach! Гэльский язык очень подходил к этому мгновению. О, грустные новости, грустные новости!


Где теперь Коннах? Если этот старик так хорошо умеет читать будущее, почему он не сумел предсказать это крушение?

– Что случилось, Джеймс? – Лахлан стоял у входа в пещеру. Стены были заляпаны густой жижей молочного цвета; струйки ее стекали на каменный пол, где уже образовалась большая лужа. От жижи пахло подгоревшим ячменем, при этом запах был тошнотворно сладким.

Джеймс тоже был заляпан этой жижей, как и половина людей, стоявших перед ним. Вид у них был как у детей, которых застали на запрещенной игре.

– Что случилось? – снова спросил Лахлан, и в голосе прозвучало недовольство.

– Мы подумали, что сможем сделать немного смеси, Лахлан. Мы опорожнили перегонный куб, напиток получился плохим. Не стоит и пробовать.

Двадцать голов согласно кивнули.

– Поэтому вы решили немного увеличить огонь, да?

– Ну да, и кое-что еще, – сказал Джеймс.

– Что же еще?

– Мы отлили немного воды, Лахлан.

– Видели бы вы это, лэрд. У котелка как будто началась отрыжка, право. – Это сообщил тоненький голосок из задних рядов. Лахлан увидел, что из-за отцовской ноги выглянул маленький Алекс. Без малого шести лет от роду – и уже учится устраивать заговоры. Лахлан с трудом удержался от улыбки.

– Я вижу, что это ни к чему не привело. Если не считать этой грязи.

Джеймс покачал головой.

– Никто не поранился?

Снова отрицательный ответ.

Лахлан вновь оглядел внутренность пещеры. Пещера была вырезана в горе совсем недалеко от Гленлиона и служила многим поколениям в качестве укрытия. В последние годы они поднимали свой котел сюда, где его никак не могли обнаружить английские акцизные офицеры. Трубы, по которым выходил дым, заканчивались в доме одного крестьянина на другой стороне горы. Хотя дом этот сверкал чистотой, потому что в нем часто вытирали пыль, и там были мебель, плита для стряпни, горшки и блюда, в нем по-настоящему никто не жил. Но пар, выходящий из его трубы, был виден и выглядел как торфяной дым. Если дым этот был немного пахучим и в нем всегда присутствовал запах ячменя, так это вполне соответствовало тому, как питались Синклеры. Они ели ячмень с утра до ночи – ячменные лепешки и ячменный суп, ячменная начинка, ячменный хлеб, ячменная каша.

Эта затея вполне могла спасти их. Приданое будущей жены – это, конечно, божий дар, но не сможет же клан вечно жить на эти деньги. Единственное, что может их спасти, – это доход, получаемый от перегонки ячменя.

План казался вполне стоящим. Сложность заключалась в стофунтовом медном котле. За него заплатили последними наличными, которые еще оставались, но он прибыл в замок уже после смерти Ангуса. Никто не сумел получить из него вкусного виски. Члены клана трудились с увлечением, особенно с тех пор, как узнали, что виски у них больше не осталось, но они умели обращаться только с маленькими перегонными кубами, тайно хранившимися в спальнях и под кучами ячменя. Они ничего не знали о том, как перегонять ячмень в таких больших и внушительных емкостях. Ангус был человеком молчаливым и хорошо хранил свои секреты, так что ни одна из их общих или личных попыток не дала результат в виде хотя бы мало-мальски приемлемого напитка. А сегодня, стараясь сделать смесь более крепкой, они преуспели только в том, что на дорогом котле появились вмятины, а трубы, которые входили и выходили из него, погнулись.

Лахлан стоял в центре пещеры и думал – неужели поступки предков Синклеров были такими гнусными, что его до сих пор карают за них? Разве справедливо, чтобы голодали ни в чем не повинные люди вроде маленького Алекса, чтобы на лицах женщин застыло выражение неизбывной тревоги?

Единственным светлым пятном в его мрачном будущем была Иласэд. Всю ночь она не выходила у него из головы, оставалась там и теперь, когда он ходил взад-вперед по пещере, выбирая те куски трубок, которые еще могли на что-то сгодиться.

– Лахлан! – Это снова был Алекс; на этот раз он по-мужски засунул руки в карманы штанов и стоял почти в такой же позе, как его отец. Его темные карие глаза были такими же, как у большинства Синклеров. Но именно упрямые очертания подбородка выдавали в нем истинного члена клана. Это, да еще приятная улыбка. Мать говаривала Лахлану, что эта улыбка сгубила много робких девушек из их клана. Но она смеялась, говоря это, и нежно смотрела на мужа. Лахлан скучал по ним обоим. Вероятно, отчасти присущее ему чувство ответственности было вызвано уверенностью, что родители как-то наблюдают за ним, оценивая его достоинства как лэрда. Если так, им, конечно, радоваться нечему.

– Что мы теперь будем делать, лэрд?

Лахлану стало неловко от устремленного на него внимательного взгляда, особенно потому, что взгляд этот принадлежат шестилетнему мальчишке. Но вопрос, заданный мальчиком, был в глазах всех стоящих вокруг взрослых мужчин.

– Мы приведем здесь все в порядок, Алекс, и попробуем еще раз. Вот так. А если не получится, попробуем снова.

Сам он не чувствовал никакого оптимизма, но должен был это сказать ради людей, которые стояли перед ним. Только это он и мог им дать. Это, да еще самого себя. Добровольное самопожертвование путем вступления в брак. Только теперь, когда он встретил Иласэд, самопожертвование уже не казалось таким страшным.

Глава 5

Она не могла дождаться, когда же наконец стемнеет; сумерки никак не наступали. Солнце висело над горизонтом, как непослушный ребенок, который не желает отправляться в постель. Дженет мысленно подгоняла его. Но от этого солнце не заходило быстрее.

Наконец настала ночь. Птицы оповестили о наступлении темноты своими трелями. Дождь не мутил неба, но луна уже пошла на убыль. Время шло, тени украсили парк своими узорами. Дженет заучила урок, полученный днем, и не просила время поторопиться, только терпела его, как могла, закрыв свой ум для критических замечаний Харриет, а когда она кивала Джереми, улыбка была рассеянной.

Этим вечером Харриет нажаловалась на нее своей прикованной к постели матери. Дженет не знала, было ли нарочно все устроено так, чтобы она могла слышать их разговор. Стало быть, она неуклюжа, надменна и груба. Девица из страны варваров, малоцивилизованная. И Дженет вышла из комнаты, чтобы не слышать всего остального.

Она работала рядом со своим отцом многие годы, наблюдала, как его руки извлекают волшебство из щедрости земли. Он учил охотно, естественно, он делился своими знаниями с каждым, кто просил об этом. Именно он объяснил ей, как ценно умение терпеть, объяснил, что если ускорять ход вещей, это может привести к несчастью. И именно он научил Дженет определять давление в перегонном кубе по тому, как булькает пар в трубках, какие узоры он образует, когда плывет к потолку. Только тогда можно подключать куб к чану, смешивая новую порцию спирта с уже готовым продуктом, чтобы добиться наилучшего качества.

В данный момент Дженет чувствовала себя совсем как перегонный куб. Внешне она была спокойна, внутри в ней все кипело. Но на лице ничто не выражалось, и глаза она держала опущенными, чтобы их выражение не выдало негодования.

Надменная – да, она надменна и гордится этим. Все эти годы она смиряла свой нрав. Горе, негодование, тревога и тоска не имели места в душе человека, который вынужден бороться за выживание. Дженет охлаждала эти чувства под коркой льда, чтобы они не сожгли ее.

Неловкая? У нее не было слов, чтобы бороться с этим обвинением. Это правда, она не раз спотыкалась о маленькие коврики, лежащие на полу, и она постоянно подхватывала что-то, упавшее по ее вине со стола, с полки, с камина. Но комнаты были переполнены всякими безделушками, статуэтками, вазочками, изящными салфеточками, все это собирало пыль и цеплялось за рукава.

Груба? До вчерашнего дня она сдерживалась, хранила в себе все те чувства, которые испытывала к Харриет. До вчерашнего дня не говорила ничего, когда ее посылали за три мили в деревню, потому что это было своего рода спасение. И не жаловалась, когда Харриет отдавала ей свои покрытые грязью башмаки и требовала начистить их до блеска или упрекала за то, как она причесалась. Денно и нощно Дженет выслушивала критические замечания. Она была шотландкой, и ее положение и происхождение, по мнению Харриет, было таким же ничтожным, как у дворняжки.

То, что Харриет называла варварством, было не более чем неосведомленностью. Да, это правда, Дженет были неведомы все церемонии поведения за столом, это она быстро поняла. Она вовсе не была неотесанной. Конечно, ее мать, пасторская дочь, не получила того образования, какое получают дети дворян. Но даже если бы она и получила его, их трехкомнатный дом не мог похвастаться серебряными подносами и чайниками.

Но их скромный дом всегда был более гостеприимным, чем этот дом с многочисленной прислугой и выставленным напоказ богатством.

Харриет что-то сказала, и Дженет кивнула, зная, что ее согласия не требуется. Честно говоря, она не слышала слов, они ее и не интересовали. Единственное, на что она была способна, – это обуздать в данный момент свой нрав.

Когда вечер наконец подошел к концу, она убежала в свою комнату на третьем этаже и снова стала ждать. Убедившись, что обитатели дома спят, Дженет на цыпочках спустилась по лестнице, прошла через гостиную, вышла в коридор, а оттуда – на дорожку, идущую вдоль конюшен. Только там Дженет побежала. Побежала к водопаду, к Лахлану. И к самому дерзкому мятежу в своей жизни.