Было изумительно, какой глубокой серьезностью звучалъ теперь голосъ этого подчасъ безшабашнаго насмѣшника. Францъ Зандовъ уже при первыхъ словахъ отступилъ назадъ, словно ужаснувшись какого-то предчувствія. Вся краска сбѣжала съ его лица, оно становилось все блѣднѣе и блѣднѣе, и, упорно устремивъ свой взглядъ на Фриду, онъ беззвучно и почти ме­ханически повторилъ:

— Твое родственное право? Что... что это значитъ?

Густавъ поднялъ головку молодой дѣвушки, прислоненную къ его плечу, и, повернувъ ея лицо прямо къ брату, произ­несъ:

— Если ты не догадываешься объ этомъ, то прочти по этому лицу; можетъ быть, тогда тебѣ станетъ ясно, къ кому относится то сходство, которое ты искалъ въ немъ. Правда, я обманулъ тебя, долженъ былъ обмануть, такъ какъ ты отклонялъ всякую возможность соглашенія съ тобою. Тогда я ухватился за послѣднее средство и самъ привезъ Фриду сюда. Я надѣялся, что въ тебѣ постепенно разовьется чувство, которое опять согрѣло бы твое полузамерзшее сердце; я расчитывалъ, что въ концѣ концовъ у тебя опять зародится мысль, что та по­сторонняя дѣвушка, къ которой тебя такъ властно влекло, имѣетъ право на твою любовь. Увы! это не удалось, все от­крывается предъ тобою внезапно, неожиданно. Но посмотри на эти черты; вѣдь это — твои! Ты долгіе годы страдалъ отъ тяжелаго, мрачнаго безумія и заставилъ ни въ чемъ неповинное дитя искупать прегрѣшеніе своей матери. Ну, такъ пробудись же наконецъ отъ своего безумія, открой объятья... своему един­ственному, своему отвергнутому ребенку!

За этими словами наступила долгая, тяжелая пауза. Францъ Зандовъ пошатнулся; одно мгновеніѳ казалось, что онъ упадетъ, но онъ остался стоять. Его лицо страшно подергивалось, изъ его груди со стономъ вылетало порывистое дыханіе, но онъ не сказалъ ни слова.

— Фрида! — мягко произнесъ Густавъ. — Пойди къ своему отцу!.. видишь, онъ ждетъ этого...

Онъ потянулъ ее впередъ и намѣревался подвести къ сво­ему брату, но тотъ внезапно овладѣлъ способностью рѣчи. Онъ сдѣлалъ движеніе, словно желая оттолкнуть отъ себя прибли­жавшуюся къ нему дѣвушку, а затѣмъ глухо и сурово сказалъ:

— Назадъ! Такъ легко вамъ еще не дастся побѣда. Те­перь я насквозь вижу всю комедію.

Фрида вздрогнула; она высвободилась изъ рукъ своего за­щитника и медленно стала отходить назадъ, къ дальнему краю бесѣдки.

— Комедію? — оскорбленно произнесъ Густавъ. — Францъ, какъ можешь ты такъ говорить въ подобный моментъ?

— А что же тутъ иное? — разразился Зандовъ старшій. — Какъ называешь ты ту пошлую скоморошью игру, которую ты инсценировалъ за моей спиной. Значитъ, въ теченіе цѣлыхъ недѣль я въ своемъ домѣ былъ окруженъ ложью и обманомъ? И Джесси вовлекли въ это — вѣдь безъ ея согласія все это было бы невозможно! Всѣ вы составили заговоръ противъ меня! Ты... — онъ обернулся къ Фридѣ, словно на одну ее желая из­лить весь свой гнѣвъ, но въ этотъ же моментъ встрѣтился съ глазами дѣвушки, и слова замерли на его устахъ. Онъ помолчалъ нѣсколько секундъ, а затѣмъ продолжалъ съ горькимъ презрѣньемъ: — навѣрно тебѣ нарисовали, какъ соблазнительно имѣть отца, который можетъ оставить тебѣ въ наслѣдство бо­гатство и создать тебѣ блестящее положеніе? Ради этого ты путемъ лжи вторглась въ мой домъ. Но то, въ чемъ я по­клялся, покидая Европу, останется неизмѣнно. У меня нѣтъ ребенка, я не желаю имѣть его, даже если законъ хоть де­сять разъ присудитъ его мнѣ! Удались назадъ за океанъ, туда, откуда ты явилась. Я не хочу быть жертвой обмана.

— Вотъ этого-то я и опасался! — тихо произнесъ Густавъ и обратился къ молодой дѣвушкѣ: — Фрида, разбуди же въ немъ отцовское чувство! Видишь, меня онъ не слушаетъ, тебя же онъ долженъ выслушать. Такъ говори же! Развѣ ты не чув­ствуешь, что зависитъ отъ настоящей минуты?

Но Фрида молчала; она даже не раскрывала своихъ судо­рожно сжатыхъ губъ. Она тоже была мертвенно-блѣдна, но на ея лицѣ виднѣлось то же самое выраженіе мрачнаго упорства, которое искажало черты ея отца.

— Оставь меня, дядя Густавъ! — наконецъ произнесла она. — Я не могу теперь просить и не могла бы сдѣлать это, если бы даже отъ этого зависѣла моя жизнь. Я только намѣрена сказать отцу, что неповинна въ томъ „обманѣ“, въ которомъ онъ меня упрекаетъ.

Нѣжная фигура молодой дѣвушки выпрямилась во всю свою высоту, темные глаза вспыхнули, а вслѣдъ затѣмъ, какъ потокъ, который ничего не можетъ сдержать, у нея страстно вы­рвалось чувство глубокаго оскорбленія.

Она подошла къ отцу и рѣзко воскликнула:

— Тебѣ незачѣмъ было такъ жестоко отталкивать меня; вѣдь я сама ушла бы въ тотъ моментъ, когда мнѣ стало бы ясно, что то единственное, чего я здѣсь искала, а именно сердце отца, останется для меня недоступно. Я никогда не знала родительской любви. Мать для меня была чужда, объ отцѣ я знала только, что онъ живетъ далеко за океаномъ и отвергъ меня изъ ненависти къ моей матери. Я прибыла сюда съ неохотой; вѣдь я тебя не знала и не любила, а лишь бо­ялась тебя. Но дядя сказалъ мнѣ, что ты одинокъ и озлобленъ на весь міръ, что ты глубоко несчастенъ, несмотря на все свое богатство, что ты нуждаешься въ любви и что только я одна могу дать тебѣ ее. Этимъ онъ заставилъ меня, несмотря на мое сопротивленіе, поѣхать сюда за нимъ; этимъ онъ укрощалъ меня каждый разъ, когда я выражала желаніе уѣхать отсюда на родину. Но теперь онъ вѣроятно не станетъ удер­живать меня, а если бы и сдѣлалъ это, то я все-таки вырва­лась бы отсюда. Сохрани за собою свои богатства, отецъ, которыя только, по твоему мнѣнію, влекли меня къ тебѣ. Они не принесли тебѣ блага — это я давно знала и заключаю объ этомъ опять изъ твоихъ словъ. Если бы ты былъ бѣденъ и покинутъ, я все-таки попыталась бы полюбить тебя, теперь же я не могу этого. Я уйду отсюда сейчасъ же.

Въ этой вспышкѣ и упрямствѣ молодой дѣвушки было что-то безграничное, но какъ разъ въ нихъ-то и проявилось то, что оказало сильнѣйшее дѣйствіе, нежели это могли бы сдѣлать просьбы, а именно сходство дочери съ отцомъ. При обычномъ теченіи жизни это сходство въ лицахъ шестнадцатилѣтней дѣвушки и человѣка съ уже сѣдыми волосами могло зату­шевываться или проявляться лишь въ нѣкоторыхъ признакахъ; здѣсь же, въ моментъ высшаго возбуждѣнія, оно выступило съ такой силой, что рушилось всякое сомнѣніе въ немъ.

Францъ Зандовъ противъ своей воли долженъ былъ замѣтить это сходство. Вѣдь это его глаза горѣли предъ нимъ, вѣдь это его голосъ звучалъ въ его ушахъ, вѣдь это его соб­ственное упрямство было теперь направлено противъ него. Всѣ его черты до единой повторились въ его дочери. Голосъ крови и сходство характеровъ проявлялись такъ громко и неопровер­жимо, что въ немъ стала исчезать навязчивая идея, которой онъ столь долго былъ проникнутъ.

Фрида обратилась къ дядѣ:

— Черезъ часъ я буду готова въ дорогу. Прости, дядя Густавъ, что я такъ плохо слѣдую твоимъ указаніямъ и дѣлаю безплоднымъ все твое самопожертвованiе, но я не могу посту­пить иначе, не могу!

Она бурно прижалась къ груди Густава, но это длилось лишь одно мгновеніе; затѣмъ она вырвалась изъ его объятій, проскользнула мимо отца и, словно за нею была погоня, по­мчалась черезъ садъ къ дому.

Францъ Зандовъ, увидѣвъ свою дочь въ объятьяхъ брата, сдѣлалъ было движеніе, какъ будто хотѣлъ вырвать ее изъ нихъ, но его рука безсильно опустилась, и онъ самъ, какъ подрѣзанный колосъ, опустился на стулъ и закрылъ лицо ру­ками.

Наоборотъ Густавъ не сдѣлалъ никакой попытки удержать племянницу. Онъ спокойно стоялъ, и скрестивъ на груди руки, наблюдалъ за братомъ. Наконецъ онъ спросилъ:

— Ну, теперь ты вѣришь?

Францъ Зандовъ выпрямился; онъ хотѣлъ отвѣтить, но слова не шли у него съ устъ.

— Я думалъ, что эта встрѣча должна была бы убѣдить тебя, — продолжалъ Густавъ. — Вѣдь сходство было прямо-таки страшно. Ты видѣлъ себя въ своемъ ребенкѣ, какъ въ зеркалѣ. Францъ, если ты не вѣришь и этому свидѣтельству, то­гда конечно все погибло.

Францъ Зандовъ провелъ рукою по лбу, покрывшемуся холоднымъ потомъ, а затѣмъ поглядѣлъ на домъ, гдѣ исчезла Фрида.

— Позови ее назадъ! — тихо сказалъ онъ.

— Это было бы безплоднымъ трудомъ; она все равно не по­слушается меня. Да развѣ ты самъ вернулся бы, если бы тебя такъ оттолкнули? Фрида — дочь своего отца, она не прибли­зится къ тебѣ, развѣ если ты только самъ приведешь ее об­ратно.

Опять наступило на нѣсколько минутъ молчаніе, затѣмъ Францъ Зандовъ, хотя и медленно, съ трудомъ, поднялся.

Густавъ, положивъ руку на его плечо, произнесъ:

— Еще одно слово, Францъ! Фрида знаетъ о прошломъ лишь то, что должна была знать въ силу крайней необходи­мости, а болѣе ни слова. Она и понятія не имѣетъ о томъ, изъ-за чего ты отвергъ ее и вслѣдствіе какого страшнаго подозрѣнія ты долгіе годы держалъ ее вдали отъ своего отцовскаго сердца. Я не нашелъ въ себѣ силъ открыть ей это. Она думаетъ, что ты возненавидѣлъ ея мать за то, что та разо­шлась съ тобой послѣ несчастнаго брака и повѣнчалась съ другимъ человѣкомъ, и что ты перенесъ эту ненависть на нее самое. Этой причины для нея достаточно, и она не спрашиваетъ ни о какой другой. Поэтому оставь ее при этой мысли. Думаю, ты поймешь, что я не допустилъ твоей дочери хоть сколько нибудь проникнуть во всю глубину твоего семейнаго несчастья, и умолчалъ предъ нею о самомъ страшномъ. Если ты не коснешься этихъ обстоятельствъ, то Фрида никогда не узнаетъ о нихъ.

— Б… благодарю тебя! — и Францъ Зандовъ схватилъ руку брата.

Послѣдній крѣпко пожалъ ее и, когда Францъ повернулся и быстро пошелъ къ дому, вздохнувъ произнесъ:

— Онъ пошелъ къ ней. Слава Богу! Ну, пусть они теперь одни заканчиваютъ остальное.

XII.

Фрида вбѣжала въ свою комнату, находившуюся въ верхнемъ этажѣ дачи. Всякая другая дѣвушка на ея мѣстѣ зали­лась бы слезами или отвела бы свою душу съ участливой Джесси, но Фрида не сдѣлала ни того, ни другого; она лишь съ нервной поспѣшностью стала готовиться къ отъѣздѵ. Су­ровый поступокъ отца угнеталъ ей душу и подъ вліяніемъ его въ ней жила лишь одна мысль: