— По крайней мере, Тайтес Пим и молодой Бенджамин будут там с Шелби, — заметила Энни Санди. — Хотя, конечно, ни тот ни другой ничего не смогут поделать, если она вдруг что-нибудь вобьет себе в голову и вздумает заартачиться.

— Да уж, — согласилась Мэдди. — Тайтес, вечно идет у нее на поводу, а Бен скорее похож на мальчишку, чем на взрослого тридцатипятилетнего мужчину. Ему все еще доставляет удовольствие болтаться где-то целыми днями и возвращаться в пыли и в грязи. Я уже смирилась с тем, что мне никогда не придется стать тетушкой, так как со временем Бенджамин наверняка превратится в старого, ворчливого холостяка-ковбоя…

Они еще разговаривали, когда Шелби появилась на верхней площадке лесенки, ведущей в кухню. Услышав, как родные беспокоятся из-за ее поведения, она уже хотела было, отказаться от своей эксцентричной выходки, но дерзкое, отчаянное безрассудство, как всегда, победило. Сердце Шелби бешено колотилось, когда она, промчавшись стремглав по крутой лесенке, ринулась через жаркую толчею кухни и с шумом ворвалась в столовую.

— Доброе утро! — крикнула она; щеки ее пылали от возбуждения. — Я готова отправиться в Коди!

Фокс испугался, что жена сейчас потеряет сознание. Глаза ее стали огромными, лицо побелело; она молча, не отрываясь, смотрела на Шелби.

— Боже милостивый! — воскликнула Энни Санди, сидевшая по другую сторону стола.

Шелби лихо повернулась на одной ножке:

— Ну, как? Нравится?

Она была в высоких, с острыми носами, сапожках, кожаных перчатках с крагами и в совершенно невероятных ковбойских меховых штанах; на поясе у нее висела кобура, из которой торчал блестящий, инкрустированный перламутром револьвер, на шее был повязан ярко-желтый платок, а на голове — громадная, широкополая фетровая шляпа, какие носят ковбои. Личико Шелби под ее широченными полями казалось особенно маленьким и хрупким, а волосы она заплела в две косы, свисавшие на ее округлую грудь.

— Может, мне пойти прогуляться по Мэйн-стрит, пока дядюшка Бен не понежится всласть в своей изумительной ванне и не возьмет меня наконец, с собой в Коди…

— Даже и не думай выходить на улицу в таком виде! — предупредила мать. Щеки ее вновь порозовели; она бросила на колени салфетку и повернулась к Шелби: — Надеюсь, у тебя есть разумное объяснение для этого… этого маскарада, юная леди! Если, конечно, ты еще продолжаешь считать себя леди!

Шелби, искренняя, простодушная, как никогда, обняла свою застывшую от негодования мать и чмокнула ее в щеку.

— Мамочка, где твое чувство юмора? Мне просто захотелось подурачиться, чтобы как-нибудь убить время, пока дядя Бен не будет готов. Я вовсе не собираюсь все это надевать — ну разве что для работы на ранчо. Можешь не волноваться, мамочка, я не буду испытывать твое терпение.

Шелби отступила чуть-чуть назад, держа руки матери и улыбаясь ей своей обворожительной улыбкой. Казалось, вдруг распахнулась дверь, и в комнату хлынул поток сияющего солнечного света.

— Я правда, постараюсь не расстраивать тебя. Во всяком случае, не нарочно…

Мэдди, по обыкновению, не могла противиться обаянию, которое так естественно излучала ее дочь. Причудливый наряд Шелби был точно создан для нее, как нельзя лучше подходя к ее шаловливому, озорному характеру. Она во многом напоминала Мэдди — от огненных, разве что чуть темнее, волос до прозрачной, точно светящейся, кожи. Но в остальном, она была особенная, ни на кого не похожая. Глаза у нее были серовато-синие, осененные длинными, как стрелы, ресницами, а над ними взлетали темные, вразлет, брови. Нос ее и скулы были изящно вылеплены, рот большой, губы сочные, яркие, и вся она, когда смеялась, точно светилась.

— Что проку давать обещания, когда не можешь их выполнить, — заметила Энни Санди, ласково похлопывая внучку по стройному бедру. — Ты всю жизнь была озорницей.

Мэдди наконец, оттаяла и рассмеялась. Она притянула дочку в объятия и крепко прижала ее к себе, ласково поглаживая по спине.

— А ты вполне уверена, что это то самое, чего тебе хочется?

— Я так взволнованна, мама, счастлива и взволнованна — наконец-то меня ждут настоящие приключения! И если у меня не получится, мне просто стыдно будет вернуться домой.

— Мне и в голову никогда не приходило, что ты выберешь для себя такую жизнь. Признаюсь, я, по правде говоря, надеялась, что ты поедешь в восточные штаты…

— Чтобы подыскать себе мужа? — тотчас же подсказала Шелби. — Все это уже было, когда я училась в колледже. Тамошняя жизнь не подходит мне по характеру, да и тамошние мужчины тоже. Все они невыносимо напыщенны! Я еле сдерживалась, чтоб не расхохотаться, когда кто-либо из них пускался, в длинные, чванливые рассуждения о состоянии своих родителей, о своих высокопоставленных друзьях и о своих несметных богатствах!

Шелби, округлив глаза, покачнулась и, выхватив револьвер, сделала вид, будто сейчас застрелится.

— Ради всего святого, сейчас же брось эту ужасную штуку! — крикнула Мэдди.

— Да он не заряжен, мама, в нем нет ни одной пули! Дядя Бен все их вытащил, прежде чем позволил мне прикоснуться к нему.

Точно в ответ на это, оглушительное свистение в трубах наверху возвестило об окончании долговременного пребывания Бена Эйвери в его обожаемой мраморной, отделанной золотом ванне.

— Пойду-ка я лучше переоденусь во что-нибудь более подходящее для дороги, да закрою сундук! — возбужденно затараторила, Шелби. — Потом мы с дядей Беном еще, может быть, успеем перекусить, перед тем как отправиться в путь.

Она уже бежала к лестнице, когда Фокс поймал ее за руку и притянул к себе на колени. Его темные, загрубевшие от работы пальцы, потянулись вверх, отгибая широкие поля шляпы и приоткрывая задорную, взъерошенную челку. Фокс почему-то чувствовал себя ближе к Шелби, чем к Байрону. Он понимал, ее жажду приключений и независимости лучше, чем мать, и хотя в душе ему не хотелось отпускать ее одну в Вайоминг, где он не сможет оберегать ее, он любил ее настолько, чтобы поддерживать ее в этом решении.

— Обними меня, пап, — весело скомандовала она, обвивая его шею руками. — После этого, можешь быть свободен!

Спустя мгновение она уже вскочила, метнувшись к кухонной двери, — забавный, неудержимый маленький ураган, выряженный в костюм Анни Оукли [3] «Этакий, мальчишка-сорванец, — с ласковой улыбкой подумал Фокс, — и в то же время женщина до кончиков ногтей, о которой любой мужчина может только мечтать. Найдется ли когда-нибудь такой удалец, отважный до безумия, который сумеет ее приручить?»

Он повернулся к Мэдди, поднялся и, подойдя к ней, привлек ее в свои объятия. Энни Санди за столом развернула перед собой газету, создавая им видимость уединения.

— Может быть, ты и не будешь скучать о Шелби так сильно, как опасаешься, — шепнул Фокс жене. — У меня есть кое-какие планы для нас обоих.

— Правда?

— Можно даже сказать, сюрпризы.

Мэдди улыбнулась, прижавшись к нему щекой.

— Я понимаю, что не должна удерживать Шелби, пусть она живет своей жизнью.

Энни Санди тихонько фыркнула:

— Надеюсь, ты не воображаешь, будто у тебя был какой-то выбор? Если бы ты не отпустила ее добром, этот маленький дьяволенок спустился бы ночью по решетке для плюща, умыкнул лошадь и умчался прочь, выискивая, к кому бы наняться в ковбои!

Фокс и Мэдди озадаченно переглянулись, потом рассмеялись.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Чего же ты ищешь, такой молчаливый и задумчивый?

Что нужно тебе, камерадо?

Сын дорогой мой, ты думаешь, это любовь?

(Перевод Р. Сефа.)

УолтУитмен

Глава первая

Лондон, Англия

Апрель 1902 года


— Знаешь, Мэнипенни, что-то мне в последнее время становится все труднее дышать, — заметил Джеффри Уэстон, граф Сандхэрстский, своему лакею, предпочитавшему, правда, чтобы его величали «Джентльмен джентльмена».

— Вот как, сэр? — пробормотал Мэнипенни сквозь зубы, причем губы его, казалось, даже не шевелились. — Вы что же, больны?

Джеф, в эту минуту, натягивавший темно-серую визитку, испытующе глянул на старика, превосходившего многих и ростом, и умом. Мэнипенни редко позволял себе какую-нибудь, даже очень сдержанную, шутку, но Джеф не сомневался, что он прямо-таки источает едкую иронию, то и дело — с каменным выражением лица — отпуская свои замечания.

— Не волнуйся, старик, я не болен — просто все мне тут до смерти опостылело.

— По-моему, вы уже упоминали об этом раньше, милорд.

Это все равно, что беседовать с одним из громоздких, величавых каменных изваяний в вестибюле парламента, — подумал Джеф. Вздохнув, он оглядел себя в большом зеркале, высившемся в углу его гардеробной. Костюм на нем, как всегда, сидел безупречно. Сегодня вечером он собирался в «Хэймаркет» на комедию с Сирилом Модом и Уинифред Эмери, супружеской парой, которую все вокруг считали невероятно забавной. Джеф подавил зевок, вообразив, как ему предстоит провести ближайшие несколько часов. Даже его многочисленные дамы сердца, были скучны в своей предсказуемости, и в Лондоне не нашлось бы достаточно мужских клубов и бутылок с шампанским, чтобы поднять настроение Джеффри Уэстону.

Он встретил свой взгляд в зеркале и подумал, что даже собственное лицо нагоняет на него тоску. Родственники его всегда утверждали, что он — точная копия Эндрю Уэстона, третьего графа Сандхэрстского, жившего в шестнадцатом столетии. Живописные портреты графа подтверждали справедливость этого наблюдения: Джеф был точно изваян из того же темного золота, как и его предок времен Тюдоров, нрав которого был так независим, что он приобрел себе этот каменный особняк на берегу Темзы, уехав от своего отца, герцога Эйлсбери. Джеф также нуждался в уединении, поскольку оба его родителя так и кипели жизненной энергией, не уставая пилить его при каждом удобном случае.

Мэнипенни протянул ему серебряный, с гравировкой, гребень. Граф провел им по своим светлым волосам, напрасно пытаясь отыскать хоть какой-нибудь изъян в своем отражении. Над высоким, с широко расправленными углами, воротником и черным галстуком отражалось его лицо — тронутое загаром, красивое, с легкой, чуть заметной гримасой равнодушной иронии. Его большие глаза были светло-карими, цвета подтаявшего шоколада, рот — резко и энергично очерченный. Благородство, сквозившее во всех его чертах, а также его склонность к занятиям в гимнастическом зале говорили о том, что он сохранит свою привлекательность до глубокой старости.