Восходящая луна осветила низкое здание со стенами, похожими на прессованный сыр. Разбитые окна и покосившаяся крыша придавали дому жалкий, заброшенный вид. Деревянная арка над дверью треснула и просела. С нее свисал запутанный клубок вьющихся растений. Почуяв мое приближение, из разбитого окна вылетела птица и встревожено выдала несколько трелей мне в лицо. Я рукой толкнула дверь, и она со скрипом поддалась. Мне удалось расширить проем, нажав коленом на дверь. Низко наклонившись, я проскользнула внутрь.

В холле было темно. Стоял сильный запах компоста, словно где-то в углу гнили овощи. Собираясь в дорогу, я догадалась положить в чемодан несколько свечей и спички. Я предполагала, что электричество в доме могли отключить, когда забирали старушку-хозяйку в сумасшедший дом (куда я вскоре, без сомнения, отправлюсь вслед за ней). На всякий случай я попыталась нащупать выключатель. Проведя рукой по стене слева и справа от двери, я убедилась, что выключателя нет. Склонившись над чемоданом, я долго копалась в вещах, пока не наткнулась на коробок спичек.

На какие-то мгновения спичка осветила комнату. Я успела разглядеть несколько стульев и стол. В свете танцующего огонька очертания предметов плыли и дрожали, словно я исследовала морское дно на больших глубинах. На столе стояли бутылки, пара тарелок и — о радость! — канделябр на три свечи. Я немедленно вставила свечи в гнезда и зажгла. Затем, с трудом удерживая тяжелый канделябр обеими руками, обошла комнату.

Комната была узкой и длинной, с низким потолком, камином и двумя окнами на торцевых стенах. Диван и кресло стояли по разные стороны от обложенного кирпичом камина. Камин давно никто не чистил, обгоревшие поленья были покрыты толстым слоем пепла. Перед камином на металлической решетке находился аккуратно сложенный сухой хворост для растопки. На вокзале в Лондоне я купила свежий номер журнала «Vogue», чтобы за чтением скоротать время в поезде. Глянцевая бумага упорно не желала загораться. Я опустилась на колени и стала дуть в камин изо всех сил. Пепел полетел во все стороны, попал мне в глаза и осел на щеках и носу. Наконец, после долгих усилий, в очаге появился слабый огонек. Я стащила с себя влажный плащ и повесила на спинку кресла. В кармане я обнаружила ленточку. Она пришлась как нельзя кстати — я стянула волосы на затылке в узел. Диван выглядел не слишком привлекательно. Спинка казалась влажной и, очевидно, была жилищем разнообразных насекомых. Но, опустившись на диван, я поняла, что никакая сила в мире не заставит меня подняться вновь. Я сняла туфли и стянула чулки, голые ноги вытянула к огню. Меня сковала усталость. Я откинулась на спину, не забыв закутать голову шарфом, чтобы помешать насекомым забраться в волосы.

Постепенно просыпались звуки дома. В камине уютно потрескивали сухие дрова, капли воды стекали сквозь отверстие в крыше и шипели, падая на раскаленную трубу. Где-то в углу раздавался шорох — очевидно, мышь спешила по своим неотложным делам. Дождь барабанил по разбитым стеклам окон. Огонь разгорелся сильнее. Свечи отбрасывали дрожащие тени на стены. Я ощущала абсолютное одиночество. Только три человека на свете знали, где я нахожусь. Двум из них не было до меня абсолютно никакого дела. Я задумалась. Мысль об одиночестве терзала меня.

Не успела я закрыть глаза, как бледное лицо Алекса нависло надо мной. Невероятным усилием воли я отогнала видение прочь. Жизнь в Лондоне все больше отдалялась от меня, все меньше походила на реальность. События, произошедшие не так давно, напоминали дешевый спектакль, глупую трагикомедию. Даже мое активное участие в действе не придавало спектаклю ощущения реальности. Сцена за сценой разворачивались перед моим внутренним взором, звучали обрывки фраз — моменты высокой трагедии и низкого фарса. Я сидела в кресле в зрительном зале и внимательно смотрела, как актеры играют свои роли. Боль в измученных руках и пульсация в поцарапанных ногах не давали провалиться в сон. Персонажи в моей голове забыли свои роли и смешались в беспорядочном хороводе…


Я проснулась и некоторое время не могла понять, где нахожусь. В комнате царил полумрак. Огонь пылал, угли в камине приобрели пунцовый оттенок, свечи почти сгорели. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Что-то разбудило меня — я услышала странный звук. Кто-то энергично царапал когтями о порог через короткие интервалы времени. Первой мыслью было: это таинственный свистун, который преследовал меня в лесу.

— Джордж?

Царапание возобновилось с новой силой. Туфли были холодными и мокрыми, но я обулась. Тяжелый подсвечник вполне мог служить оружием. Я схватила его и крадучись подошла к двери. Порыв холодного ветра с улицы немедленно погасил свечи. Я почувствовала, как что-то мохнатое коснулось колен. Тень мелькнула через открытую дверь. Затем существо улеглось на пол возле камина и издало продолжительный вой.

От волнения пальцы не слушались меня. Я с трудом зажгла свечи и вздохнула с облегчением.

— Привет! — Я наклонилась, чтобы потрепать по загривку неожиданного гостя. — Ты тоже прячешься от дождя?

Пес посмотрел на меня. Крохотные огоньки свечей отражались в его глазах. Мохнатый незнакомец поднял хвост и замахал им приветственно.

— Хорошая собачка!

Пес вежливо заурчал в ответ. Он был довольно большим, размером с лабрадора, но гораздо мохнатее. Выглядел пес весьма дружелюбно. Я абсолютно ничего не знала о собаках. Когда я была маленькой, в доме у нас жила серая кошка по прозвищу Лулу. Я очень ее любила. Когда мама умерла, а отец женился на Фэй, дом превратился в обитель хорошего вкуса, где не осталось места домашним животным. Лулу переехала в другой дом — ее приютила наша домработница.

— Хочешь чего-нибудь перекусить? — спросила я.

Собака завиляла хвостом более интенсивно. В дорожной сумке у меня были хлеб, сыр, паштет, фрукты и бутылка вина. Я раскрыла сумку на диване. Гораздо удобнее принимать пищу, когда она обернута салфетками. Пес медленно, с задумчивым видом, разжевал ломоть хлеба. Паштет исчез в его пасти намного быстрее. Мы разделили на двоих кусок сыра — очень хорошего «Рокфора».

Собака старательно слизала крошки с морды, улеглась, положив голову между лапами, и уставилась на огонь. Спустя некоторое время она придвинулась ко мне и деликатно положила голову мне на ногу. Присутствие еще одного живого существа в доме наполнило меня удивительным ощущением покоя.

Я вдруг почувствовала, что должна выйти в туалет.

— Мне очень жаль, но я вынуждена побеспокоить тебя, — сказала я.

Пес поднял голову и заскулил. Я слезла с дивана и высоко подняла подсвечник. Напротив камина виднелся дверной проем. Это была единственная дверь, не считая наружной. Интересно, где же лестница, которая ведет наверх? Я знала, что в доме есть лестница. В темноте я успела разглядеть полукруглое оконце под крышей. Я шагнула в дверной проем и тут же свалилась на пол — я упала второй раз за сегодняшний день. Теперь препятствием оказалась низкая ступенька. Я больно ударилась локтем и прикусила язык. Я со стоном стала на ноги и тут же стукнулась головой о притолоку. Свечи осветили комнату. Она оказалась такой же длинной, как и предыдущая. Под окном виднелась широкая плоская раковина. Рядом с раковиной темнела дверь. В верхней части дверь придерживал гвоздь, крепко забитый в потолок. Я схватила сковородку, которая висела на крючке, и стукнула ею несколько раз по гвоздю. Дверь с визгом распахнулась. Поток холодного ночного воздуха задул свечи. Когда я присела под колючим влажным кустом, собака принялась страстно вылизывать Мой нос.

Я размышляла: «Что за странное создание могло выбрать подобное жилье — нечто среднее между орлиным гнездом, англо-саксонской хижиной и эскимосским иглу?» С огромным удовольствием я вернулась в тепло комнаты. Пес прислонился к моим ногам. Я лениво чесала его за ухом.

Мое детство прошло в Чейн Уолк[3]. Мне очень хотелось иметь кошку. Лулу появилась в доме на мой пятнадцатый день рождения. Мама полагала, что держать животных в доме в огромном Лондоне жестоко. Она была уверена, что несчастные четвероногие существа будут тосковать по просторам, деревьям, запахам живой природы. Мама не любила город за шум транспорта, гарь выхлопных газов, улицы, закованные в кирпич и бетон. Ей тяжело было свыкнуться с замкнутым пространством, в котором существовали городские жители.

Родители в конце войны купили по дешевке дом в Челси[4]. Дом должен был стать временным убежищем.

— Как только папа разбогатеет, дорогая, мы купим старинный особняк за городом, — часто повторяла мама. — Вокруг дома будут лужайки, клумбы с яркими цветами, фруктовый сад и лес, в котором будет водиться всякое зверье.

Шли годы, мама украшала свой рассказ о воображаемом семейном очаге новыми деталями. Папа никак не становился богаче. Мне было нелегко понять, почему. Отец часто рассказывал о рынке, жаловался на то, что он непредсказуем. Я представляла отца стоящим за красочным прилавком, на котором высятся груды фруктов и овощей, точь-в-точь как на картинках в моих детских книжках. Когда я узнала, что отец торгует скучными бумажками под названием «акции», разочарованию не было предела.

К моему седьмому дню рождения фантастический дом в деревне уже украшали солнечные часы, голубятня, конюшня, искусственное озеро с лодками и фонтан, который, кроме своей основной задачи, еще и обрызгивал ничего не подозревающих гостей. Папа все еще не был богат. В это время он начал отдаляться от нас, а мама стала есть все меньше и меньше. Изменения были незаметны для меня. Я обратила внимание на то, что что-то происходит, лишь после слов дяди Сида. Дядя Сид, мамин брат, жил на берегу моря в Норфолке, в старинном каменном доме, в котором он и мама выросли.

Я обожала дядю Сида. У него были толстые гладкие лоснящиеся щеки и длинные, немного кривые зубы. Он говорил со старомодным аристократическим акцентом, более заметным, чем у мамы. Когда дядя приезжал навестить нас, то привозил рыбу с блестящей, как серебро, чешуей, крохотные коричневые креветки, пучки морских водорослей и причудливые ракушки. Мы ели на ужин рыбу с жареной картошкой в маленькой кухне, которая находилась в полуподвальном этаже. Дядя Сид рассказывал бесконечные истории о море. Море было его всепоглощающей страстью. Дядя не стал моряком только потому, что как единственный мальчик в семье вынужден был взять на себя заботы о ферме. Ферма была небольшой — всего лишь несколько акров заболоченной земли. Дядя разводил овец, держал гусей, коз и корову. Ему никогда не хватало денег. Иногда мне разрешали остаться у него. Мы вставали рано утром, выгоняли овец на пастбище и возились по хозяйству целый день. Вечерами я помогала дяде мастерить безделушки из раковин, которые мы собирали на берегу. Мама хохотала до слез, когда я говорила, что мечтаю провести всю жизнь на ферме. Она говорила: