– Прошу вас, сударыня…

– Не стоит. Сделайте мне одолжение…

– Ни за что на свете. Либо позвольте мне отвезти вас домой…

Она замолчала, сделав лёгкий извиняющийся жест, который я без труда истолковала и возразила в ответ:

– Здесь нет ни малейшей бестактности. Я живу совсем недалеко, на бульваре с внешней стороны…

Мы сели в машину, и такси двинулось назад. Огонёк счётчика, отклоняясь в сторону, ежеминутно освещал лицо женщины, о которой я не знала ничего, за исключением её подлинного или вымышленного имени – «Шарлотта»…

Подавив зевоту, она вздохнула:

– Мне ещё далеко, я живу в Льён-де-Бельфор[2]… Я устала…

Видимо, я невольно улыбнулась, ибо она посмотрела на меня в упор, без смущения, с простодушной учтивостью, которая была ей к лицу, и сказала:

– Ах так… Вы смеётесь надо мной… Я понимаю, о чём вы думаете.

Пленительный звук её голоса, неровный выговор некоторых слогов, обезоруживающая и приятная привычка произносить конец фраз на низких тонах… Сколько соблазна!.. Ветер, врываясь в открытое окно справа от «Шарлотты», веял на меня своим довольно непримечательным ароматом и здоровым резким запахом плоти, слегка испорченным приглушённым запахом табака.

– Просто беда… – начала она как бы невзначай. – Этот бедный малыш…

Я послушно спросила:

– Какой бедный малыш?

– Разве вы его не видели? Нет, вы не должны были его видеть… И всё же, когда он склонился над балюстрадой наверху, вы уже пришли. Это он был в белом кимоно.

– С белокурыми волосами?

– Так! – тихо воскликнула она. – Он самый. Он доставляет мне массу хлопот, – добавила она.

Я позволила себе улыбнуться с заговорщицки-лукавым видом, который мне совершенно не идёт:

– Не только хлопоты?.. Она пожала плечами:

– Можете думать, что хотите.

– Это тот самый юноша, который запретил вам петь, не так ли?

Она подтвердила с серьёзным видом:

– Да. Это заставляет его ревновать. У меня не то чтобы красивый голос, но я пою хорошо.

– Я как раз собиралась сказать вам обратное, представьте себе… У вас есть голос…

Она вновь пожала плечами.

– Как вам угодно. Одни говорят одно, другие – другое… Хотите, я прикажу остановить такси перед вашим подъездом?

Я удержала её услужливую руку.

– Не стоит. Пожалуйста.

Она, казалось, немного жалела о том, что вела себя сдержанно, и решила задать мне вопрос, в котором сквозила откровенность:

– Немного опиума время от времени, ведь это не очень страшно для молодого человека со слабыми лёгкими, не так ли?

– Нет… Не очень страшно… – неуверенно произнесла я.

Её высокая пышная грудь приподнялась от тяжёлого вздоха.

– Много хлопот, – повторила она. – В конце концов, за то, что он в течение двух недель хорошо принимал свои таблетки, хорошо ел говядину и баранину и хорошо спал с открытым окном, время от времени полагается награда, не так ли?

Она засмеялась вполголоса своим мелодичным хриплым смехом.

– Он говорит, что это сущая оргия, представляете… Он – гордец… Сударыня, – промолвила она с живостью, – у вашего подъезда – мусорщики, вас не смущает их присутствие? Нет? Тем лучше. Свобода – прекрасная вещь. Но я… я не свободна.

Внезапно она умолкла, рассеянно предложила мне руку и одарила меня лёгкой простодушной улыбкой своих больших глаз с прозеленью, напоминавшей лужицы с морской водой, которые оставляет море при отливе.


Прошло некоторое время, прежде чем я снова увидела Шарлотту. Я не искала с ней встречи, по крайней мере в тех местах, где, как мне казалось, могла бы с ней столкнуться – например, в церкви на левом берегу на обряде венчания или в какой-нибудь старой квартире, среди одного из семейств, стойко хранящих в Париже свой провинциальный дух. Я полагаю, что её присутствие и хлопоты вокруг круглого шестиугольного столика на одной ножке, увенчанного блюдом с печеньем, показались бы совершенно естественными. Я так и видела её сидящей в пальто оливкового цвета, в маленькой шляпке, надвинутой на глаза, с вуалеткой, досадливо приподнятой на переносицу, с чашкой бесцветного чая, зажатой между двумя пальцами; я видела, я выдумывала её, я слышала её голос с безыскусным непосредственным выговором, ловко умасливающий старых неразговорчивых хозяек: «Я, видите ли, хочу сказать вам по совести, что об этом думаю…»

Я не искала её, опасаясь развеять атмосферу тайны, которой мы окутываем людей, известных нам лишь своей незамысловатостью. Но я не удивилась, когда однажды она возникла передо мной, в то время как я продавала книги ради одного из своих сочинений. Она купила у меня томик с едва заметной улыбкой. Я спросила её с готовностью, видимо изумившей её:

– Следует ли подписать вам книгу, сударыня?

– О! Сударыня… Если это вас не слишком затруднит…

– Нисколько, сударыня… Кому?

– Ну, сударыня… Вы напишите просто: «Госпоже Шарлотте…»

Ко всем этим бесконечным «сударыням», которыми мы церемонно обменивались, Шарлотта присовокупила знакомый смех, смех вполголоса, столь же тихий и берущий за душу, как крик маленькой ночной совы-сипухи – дикого голубя мрака…

Я задала неуместный вопрос:

– Вы совсем одна?

– Я всегда гуляю одна, – ответила Шарлотта. – Вас там больше не видно…

Она сказала вполголоса, листая только что купленную книгу:

– Они всегда там в воскресенье вечером…

Я приняла предложение, сквозившее в её словах, ради удовольствия вновь увидеть Шарлотту; новая встреча в мастерской-курильне, приветливой и неуютной, как вокзал, доставила мне больше удовольствия, чем я рассчитывала, ибо она была одна. Никакой сердитый юноша не стерёг её в глубине багряного сумрака, сгустившегося под галереей. Она сидела с непокрытой головой, в облегающем чёрном платье, слегка подчёркивающем её полноту, без ритуального кимоно, попивая мате.[3] Она предложила мне этот напиток с запахом чая и цветущего луга, налитый в жёлто-чёрную полосатую тыкву.

– Держите угощение, которое я только что настояла в воде, – сказала она, протягивая мне широкую, сплющенную с одного конца трубочку. – Вам удобно? Не подложить ли подушку под поясницу? Видите, какие все смирные сегодня вечером… Женщин нет… Те, что в глубине? Это англичане, серьёзные люди, они приходят только ради опиума.

Её ненавязчивая любезность, приглушённый голос и взгляд серо-зелёных глаз отомкнули бы самое неприступное сердце. Пухлые руки, обыденная бессловесная чёткость каждого жеста – сколько соблазнов для юного пылкого влюблённого!..

– Я вижу, вы одна, госпожа Шарлотта?

Она спокойно кивнула.

– Я отдыхаю, – бесхитростно ответила она. – Вы скажете, что я могла бы отдыхать дома… дома как следует не отдохнёшь.

Её уверенный и доброжелательный взгляд блуждал по сторонам, в то время как она вдыхала, делая долгие затяжки, запах опиума, которым я наслаждалась по-своему, подобно всем тем, кто не умеет курить.

– У кого мы? – спросила я.

– По правде сказать, не знаю, – ответила Шарлотта. – Я услышала об этом месте от художников. Вам непременно хочется это знать?

– Нет.

– Странно было от вас это слышать… Так приятно, когда не знаешь, у кого находишься…

Она доверительно улыбнулась. Мне не хотелось говорить ей своё имя, чтобы она чувствовала себя более непринуждённо.

– Ваш юный друг не заболел, госпожа Шарлотта?

– Слава Богу, нет. Он у родителей в деревне. Вернётся через неделю…

Она слегка помрачнела, вперив взгляд в красноватую даль прокуренной мастерской.

– До чего тяжело с тем, кого любишь!.. – вздохнула она. – У меня нет особой охоты лгать.

– Как – лгать!.. Почему? Вы его любите?

– Естественно, люблю.

– Но в таком случае…

Она смерила меня бесподобно высокомерным взглядом, но тут же смягчила его.

– Допустим, что я ничего в этом не смыслю, – вежливо сказала она.

Я размышляла о романтической награде, которую она преподносила своему молодому любовнику, о почти прилюдном наслаждении, о соловьиных стонах – полнозвучных повторяемых одинаковых нотах, стремительно сменяющих друг друга, до тех пор пока их шаткое равновесие не рухнет на пике бурного рыдания… Вероятно, именно здесь была зарыта тайна Шарлотты, её благозвучная и милосердная ложь. Я думала, что счастье молодого любовника велико, если рассматривать его соразмерно совершенству обмана той, что осторожно старалась внушить недоверчивому и слабому юноше наивысшее мнение, какое мужчина способен составить о самом себе…

Гениальное женское чутьё, озабоченное нежным обманом, ухищрениями и самоотречением, таилось в этой Шарлотте из плоти и крови, подруге и утешительнице мужчин… Вытянув ноги, она праздно сидела подле меня, перед тем как вернуться к своим обыденным плутням – долгу, возложенному на того, кто умеет любить лучше всех. Почтительная ложь, блестяще незатухающее надувательство, незримое подвижничество, не рассчитывающее на вознаграждение… Только риск, инкогнито и так называемая злачная атмосфера несли освобождение этой героине, чьё безмолвие нисколько не смущало меня, незнакомке, рядом с которой я молчала так, словно только что закончила ей исповедоваться. Её присутствие притягивало другие мимолётные отголоски воспоминаний, хранившихся в недрах моей памяти, призраков, которых я обычно теряю и вновь обретаю, когда они ещё охвачены волнением, ещё не оправились от недавнего жестокого столкновения в лоб или во фланг с тайными непостижимыми рифами человеческого тела… Они узнавали Шарлотту. Подобно ей, они всегда говорили лишь тогда, когда чувствовали себя в безопасности, то есть с незнакомцами, будучи у незнакомых людей.

Чьё-то вероломное ухо – иногда моё – раскрывалось поблизости от них; сначала они швыряли в него своё имя – вымышленное, но избранное по своему усмотрению; затем принимались кидать туда без разбора всё, что их тяготило: плоть и ещё раз плоть, тайны и предательства плоти, поражения и уловки плоти… Тихий поспешный однообразный шёпот, извергаемый из незримого рта вместе с запахом вина, страсти и опиума… либо неторопливый тон обнажённой, немного чопорной дамы… либо резкие притязания одной из дающих взаймы, тех, что Элен Пикар величает «Госпожа-столько-то-раз», – какое множество источников, где наконец должна решиться судьба истины, раскачиваемой над обильным неочищенным суслом…