Сезон сменялся сезоном, а мы курсировали среди Карибских островов. Наши страхи испарились. В первые месяцы я боялаоь, что нас опознают, о нас донесут, нас арестуют и возьмут на борт какого-нибудь британского корабля для того, чтобы доставить на Ямайку, где Дэниела наверняка повесят за убийство Оливера Фоя. Но к концу второго года эти страхи исчезли, поскольку мы были признаны местным населением под своими новыми именами.

Все наши дни были наполненными, и нас никогда не донимала скука. Всегда нужно было или проложить курс плавания, или подшить парус, или починить двигатель, или прибраться в каюте. Всегда находилась работа по добыванию пищи: мы взбирались за кокосовыми орехами на пальмы или ловили рыбу; ныряли за моллюсками или загружали-разгружали попутный груз.

Со сменой сезонов менялась и погода: от безветренной до самой ужасной. Во время сезона ураганов мы бдительно следили за признаками приближающегося ненастья, но дважды нам все же приходилось убегать от разрушительных ветров под парусом и на всех парах. Обычный шторм был для «Кейси» не страшен, но ура-ганп — иное дело. Даже если бы шхуна выжила, она наверняка потеряла бы мачты и кабину. Такого ветра, какой способен вырвать с корнем из земли дерево, следовало избегать, а не бросать ему вызов.

Среди наших самых ценных вещей были книги, взятые Дэниелом. Их было тридцать семь, включая двенадцать томов Частной Энциклопедии. Много книг я когда-то передала Дэниелу: несколько романов Диккенса и других классических новелл, учебники по истории, мореплаванию, арифметике, навигации, металловедению, плотницкому ремеслу, истории религий, астрономии и другим.

Одна из книг, написанная неким Эдмондом Хойлем, умершим более ста лет тому назад, обучала настольным играм: висту, шахматам и игре в «трик-трак». Там же были описаны несколько разновидностей карточной игры для двух партнеров, и мы часто проводили свободные часы за игрой в пике или крибадж. Никто из нас двоих не умел играть в шахматы, но Дэниел сделал доску и вырезал шахматные фигуры, и при помощи учебника мистера Хойля мы обучались шахматам. Мои способности в шахматах никогда не были выше посредственных, но я уверена, что, если бы у Дэниела был достойный противник, он достиг бы высокого мастерства.

В юности в Гонконге он научился китайской игре «ма тзянг», которая игралась фишками типа домино, но с китайскими символами на них. Мы вместе изготовили и раскрасили фишки, и Дэниел обучил меня еще одной игре.

В то время на борту «Кейси» мы жили одним днем, и я была спокойной и умиротворенной; более того, я была счастлива. По стандартам английского общества эта жизнь должна была бы считаться невозможно тяжкой для девушки, воспитанной этим обществом; но она не казалась мне тяжелой, по крайней мере, в сравнении с работой, которую ежедневно выполняли женщины-туземки; и уж во всяком случае, в сравнении с той страшной жизнью, которую я вела в роли жены Оливера Фоя. В течение трех лет я ни разу не ощутила грусти и подавленности. «Кейси» была очень храброй маленькой шхуной, и после нашего первого плавания на Арубу, когда мы захлопнули за собой дверь в прошлое, мы очень часто смеялись, вместе принимаясь за какую-нибудь работ.

До своего замужества я смеялась легко и непринужденно, и теперь эта милость природы вернулась ко мне. Дэниел, напротив, всегда ранее был тихим и педантичным человеком, но он часто усмехался в бороду, разделяя со мной какую-нибудь шутку. Я могла заставить его смеяться над старой ямайской песней, которых знала множество и пела на креольском английском.

* * *

В сентябре мне исполнился двадцать один год. Я позабыла о своем дне рождения, но о нем не забыл Дэниел. Мы бросили якорь у острова Синт-Эустатиус, и когда утром я вышла на палубу, то обнаружила на складном столике, которым мы пользовались для игр, уже готовый завтрак. Обычно мы завтракали и обедали на палубе, сидя на холщевых диванных подушках, используя при этом низкие табуретки как стол — для устойчивости при качке. В тот день на раскладном столике меня ждал свежий хлеб, испеченный Дэниелом за ночь, нарезанный кусочками ананас, сваренные вкрутую яйца, красиво нарезанные и сдобренные китайским соусом, который я особенно любила, и целый кофейник превосходного кофе.

И, только когда Дэниел поцеловал меня, поздравил с днем рождения и разложил для меня холщовое кресло, я вспомнила об этой дате. Потом мы, как на крыльях, летели на парусах к острову Сент-Китс, чтобы успеть пройти больше перед длительным бризом. После полудня мы бросили якорь возле крошечного островка для того, чтобы поймать лобстера. Это был один из необитаемых островков, которые мы облюбовали во время странствований.

В тот вечер, неподалеку от острова Сент-Китс, мы сидели под звездами на палубе и наслаждались ужином из лобстера. Когда ужин был съеден и запит напитком из лимона и ананаса нашего собственного изобретения, Дэниел сходил в каюту и вернулся, держа что-то на ладони: то был маленький кошелек из тонкой скрипящей кожи с красивой ленточкой-завязкой.

— Не может же быть двадцать первый день рождения без подарка, — улыбаясь, сказал Дэниел.

— Ну что ты, Габнор. Ты слишком добр ко мне. — На глаза мои навернулись слезы. То, что в нем содержалось, было легким и маленьким, почти невесомым. Несколько минут я медлила, стоя в свете палубного фонаря и гадая, что же это может быть. Наконец, я покачала головой: — Безнадежно гадать, да, Габнор?

Он погладил свою бороду и серьезно сказал:

— Думаю, да.

Я осторожно потянула за завязку кошелька и засунула туда руку — что-то сверкнуло в свете лампы: золотой диск, своего рода амулет — на толстой золотой цепочке-браслете. Я затаила дыхание. Иногда нам платили за услуги золотом, но не в достаточном количестве, чтобы окупить и двадцатую часть того, что лежало у меня на ладони; и, хотя мы неплохо существовали на наши заработки, мы никогда не могли тратить сверх того, что уходило на пищу и одежду, а также на ремонт нашего жилища.

На золотом диске был выгравирован рельеф корабля. И вновь я затаила дыхание от изумления: выгравированный корабль был точной копией «Кейси». Где и когда, изумлялась я, Дэниелу перепало золото? И цепочка, и амулет были более глубокого цвета, чем те самородки, которыми с нами расплачивались на Арубе. Несомненно, где-то там же он заплатил ювелиру, чтобы сделать цепочку, а возможно, также и золотой диск; но я была уверена, что гравировку сделал сам Дэниел, работая всю ночь напролет, пока я спала.

Что-то было в амулете — золотом, круглом — что пробуждало во мне смутные воспоминания, но я никак не могла возродить их четкими. Внезапно мне пришло в голову, что амулет не был отлит из золота на заказ, а когда-то был монетой. Если это правда, то монета должна была быть больше соверена, и я не могла сообразить, что бы это могло быть. Другого достоинства золотой монеты на Карибских островах не ходило. Я подумала о долгих часах, проведенных Дэниелем без сна, отшлифовывая поверхность, а затем медленно выгравировывая рисунок при помощи стальной иглы.

По моим щекам побежали слезы, а горло сжалось так, что я не могла говорить. Сжимая браслет в ладони, обвила руками его шею и прижалась лицом к его плечу.

— Спасибо, Габнор. Это самый прекрасный подарок, который я получила в жизни, — сказала я через несколько минут.

Он покачал головой.

— Это то немногое, чем я могу поблагодарить тебя за дружбу, милая Кейси. Это очень мало. А теперь давай вместе выпьем за твое здоровье.

Я рассмеялась, и мы подняли свои оловянные кружки с лимонно-ананасовым напитком. Если бы я была предусмотрительнее и обладала бы хорошей интуицией, то увидела бы в этом какое-то темное предзнаменование. Но я ощущала лишь тепло и уют. Никакой знак не принесли мне волны, ничто не нашептал ветер: я не знала, что эта счастливая глава моей жизни близка к завершению и что амулет, который я держала в руках, сделанный и подаренный с такой любовью, принесет мне несчастье — как кукла, наводящая порчу и изготовленная колдуном-обеа — и предаст меня в руки людей-зомби.

7

Мы выпили за мое здоровье, и я уселась рассматривать подарок. На обратной стороне амулета были заметны слабые следы обработки, и я с изумлением спросила:

— Ты сделал это из золотой монеты, Габнор? — Дэниел кивнул, и я, наконец, вспомнила, где я видела это. — О, теперь я вспоминаю. Это похоже на монету, которую ты дал мистеру Локхарту в тот день… — Я осеклась, поняв, что нарушила наше негласное правило: не говорить о прошлом. — Прости, — виновато добавила я.

Дэниел покачал головой:

— Извиняться не за что, дорогая моя. — Он стал задумчивым, его мысли унеслись далеко. — Иногда мне хочется поведать тебе, что стоит за тем давним визитом мистера Локхарта. Сейчас это уже неважно, но… — Он вновь надолго замолчал, а потом заговорил, будто и не заметил своей паузы: — Вот уже тридцать лет я несу чувство вины, и, возможно, оно станет чуть полегче, если я поделюсь с тобой. — Он положил свою руку на мою и улыбнулся. — Поделюсь со своей приемной дочерью, с другом и попутчиком.

По спине моей пополз холодок.

— Скажи мне, если только ты сам желаешь этого, Габнор. Я не настаиваю.

— Я полагаю, что время пришло, — сказал он. — Ты помнишь, что тебе говорил обо мне тот молодой человек?

Я сделала над собой усилие, чтобы вернуться в прошлое, откинув три года.

— Он сказал, что твое настоящее имя Ма Хо и что ты разрушил его семью, принеся его отцу позор и смерть. Но ведь эти обвинения нелепы. Ты никак не мог сделать такое.

Дэниел вздохнул:

— Спасибо тебе, Кейси, милая. Но, кажется, мистер Локхарт сказал сущую правду.

Я искала слова, чтобы возразить — и не находила. Дэниел взглянул на луну и продолжал:

— Его отец был основателем Торговой компании «Локхарт». Это была очень большая компания, она имела отделения в Шанхае и Гонконге, и крупнее ее была только «Джарден Мэтсон». Отец его был истинным гением торговли. Богач, но любил риск. Однажды, в Гонконге вся сеть его магазинов была уничтожена огнем, а еще большая торговая площадь погорела в Шанхае. Это было печально, но еще хуже был то, что сам Р. Дж. Локхарт был обвинен в поджоге.