Она не сразу заметила, как стали сухи и горячи его поцелуи, как все крепче обнимали сильные цепкие его пальцы; как Флинт поднялся с колен и вдруг поцеловал Ольгу в губы коротким жгучим поцелуем.

— Агния!

Девушка с силой оттолкнула его от себя.

— Успокойся, Флинт, я не Агния. Агния умерла.

Он резко отшатнулся и недоуменно провел рукой по глазам.

— Что это со мной было? Я словно заглянул в бездонную пропасть…

— Вы обвинили меня в нечестности и даже в подлости. Я не смогла бы по-другому объяснить вам, откуда узнала про могилу Англии. Просто увидела, и все!

Флинт вернулся на свое место у руля, но это уже был другой человек. Как если бы вдруг с него содрали ухмыляющуюся, презрительную маску, под которой оказалось нормальное человеческое лицо. Он долго молчал, а потом повернулся к Ольге.

— Как вы это сделали? Вы что — ведьма?

— Наверное… Немножко. По крайней мере, мою прабабушку так называли.

— Странно, раньше я считал, будто все ведьмы — седые, сгорбленные старухи.

— Вы не правы, моя прабабушка была красавицей.

— Можно подумать, вы её видели!

— Остался портрет. И семейная легенда… Несомненно, была красавицей. Иначе, думаю, её бы не увезли из-под венца!

— Везет аристократам! Всегда у них есть что-нибудь этакое: замок, легенды, привидения — не то что у простых смертных!

— Откуда вы знаете, что я — аристократка?

— Просто знаю, и все! — передразнил он Ольгу и добавил уже обычным тоном. — Документик имеется!

— Мой диплом? Он не сохранился.

— Отнюдь! — капитан явно над ней посмеивался. — Видно, вы — совсем слабенькая ведьма, если даже не почувствовали, что он — рядом!

Флинт приподнял одну из досок обшивки фелюги и передал Ольге… её диплом.

— Вы… сохранили его для меня, — начала она растроганно и тут же осеклась. — С таким документом я становилась дороже?

— Конечно, ведь не у каждого султана есть дипломированная наложница!

— Негодяй!

— Наконец-то опять все стало на свои места… А я только собрался просить вас рассказать о прабабке-ведьме, такая жалость!

— И не подумаю!

Ольга прямо кипела от возмущения. Она заскочила в свою "каюту" и с треском задернула полог. Вылила из кружки на ладонь немного воды, чтобы обмыть разгоряченное лицо. Этот странный человек, с которым столкнула её судьба при столь неблаговидных для него обстоятельствах, всего за сутки сумел так позаботиться о ней, что девушка почти не ощущала неудобств совместного проживания. Взять хотя бы пресную воду — это Флинт настоял, чтобы Ольга пользовалась ею для умывания. Мол, он привык к морской воде, а её нежная кожа такого не выдержит. Ее ложе было приподнято над днищем лодки и накрыто сверху парусиновым навесом, так что брызги волн не мешали ей спать. Сам же капитан на ночь просто завернулся в одеяло.

Так кто же он такой — грубый мужлан или романтик? Любитель наживы или просто безразличный ко всему человек? Невежественным его не назовешь — он на память цитирует Шекспира… Нахватался от кого-нибудь!.. Наверное, Флинт — любимец женщин; ведь не могут же они не видеть, как ярко светят его синие глаза на бронзовом от загара лице. И какие у него губы…

Ольга покраснела, будто кто-то мог подслушивать её мысли. Никогда ни к одному мужчине не испытывала она таких противоречивых чувств… Вчера он натягивал для неё перегородку, крепко закусив губу. У него ведь прострелено плечо! А она ни разу даже не попытались облегчить его боль. Недаром он так презрительно относится к аристократам — они привыкли заботиться только о себе! Это Ольга додумывала, уже выходя наружу.

— Решили проветриться? — подчеркнуто приветливо спросил он.

— Я хочу вас перевязать, — сказала Ольга так, как она разговаривала в госпитале с капризными больными.

— Разве я могу доверить постороннему человеку свое плечо? На нем все-таки рука крепится, рабочий инструмент!

— Я не просто посторонний человек, я — сестра милосердия!

— А где тогда ваши медикаменты?

— Омниа мэа мэкум порто![4] — ответила она.

— А-а, понятно, — сказал он, хотя ничего не понял, но почему-то после Ольгиной фразы успокоился и перестал задираться. Только пробурчал: — Что у вас с собой? Лягушачья лапка или корень мандрагоры? Наколдуете — когти на руках вырастут или кабанья щетина…

— Помолчите! — она разбинтовала рану.

Господи, как же он терпел, ни разу даже не застонал — повязка же промокла от крови! Конечно, он натрудился, устраивая её в лодке. Вот только опять губу закусил. Ольга и не заметила, как заговорила над ним, зачастила, как сердобольные госпитальные сестры:

— Потерпи, миленький, потерпи, родимый!

А медикаментов-то у неё с собой — только йод и бинты. Это при воспалившейся ране! У неё дрогнули руки.

— Не собираешься же ты лить йод в открытую рану! — ехидно сказал чей-то женский голос у неё за плечом.

Ольга испуганно оглянулась. Никого. Голос звучал у неё в голове!.. Других лекарств же нет!

— А на что тебе руки? Уже забыла? Ну и бестолковые у меня внуки… Жар сними — он с минуты на минуту в беспамятство впадет, что одна делать будешь?!

Ольга поднесла руки к ране.

— Двигай заразу — пусть наружу выходит. Да не спеши! Рану закроешь, внутри что-нибудь останется — болеть долго будет! — продолжал командовать голос.

И действительно, из раны стала выходить кровь вперемешку с гноем, а края раны стягивались, как по волшебству.

— Ну я пошла! — сказал голос. — Дальше ты и сама справишься…

Не прикасаясь к больному месту, Ольга сдвинула края раны ещё больше шов медленно затянулся, соединенный её руками. Она наконец вытерла вспотевший лоб.

— С кем это вы разговаривали? — спросил её Флинт: боль отпустила его, и в последние мгновения он с интересом наблюдал за её манипуляциями.

— Ни с кем, — смутилась Ольга.

— Сами с собой, понятно… с кем ещё здесь можно поговорить?

— Ладно, разрешаю вам надо мной посмеяться — в интересах лечения.

— Мы с курса не сбились? — он заглянул ей в глаза.

Сердце девушки зачастило. Она поспешила к компасу и тотчас вернулась.

— Идем по курсу.

Он кивнул.

— Еще неделька — и вы станете заправским моряком… Я могу встать?

— Ни в коем случае!

— Я хорошо себя чувствую.

— Полежите хоть пару часиков!

Дожили: сестра милосердия просит раненого как об одолжении — поберечь себя!

— С одним условием: вы расскажете мне о своей прабабушке. Ветер нам в спину — будем на компас поглядывать, и все дела!

— Но это длинная история.

— А я как раз никуда не тороплюсь.

— Хорошо, слушайте…

***

Было это давно. По Петербургу бешено мчалась закрытая карета, в которой, ни жива ни мертва, в подвенечном платье сидела юная Лизонька Астахова. Кучер, закутанный до глаз, нахлестывал лошадей, торопясь домчать до окраины города, где его ждала подстава[5].

Там он соскочил с козел, снял с головы шарф, распахнул дверцу кареты и с поклоном предложил руку юной невесте.

Как вы уже догадались, это был лишь переодетый кучером Лизонькин воздыхатель — молодой польский князь Станислав Поплавский. А невеста была вовсе не его невестой, но Станислав не привык видеть хоть в чем-то отказа своим желаниям. В тот момент он хотел во что бы то ни стало обладать Лизой и своего добился!

Он не остановился ни перед чем — жених Лизы был его дальним родственником, а его самого в Кракове ждала девушка, которую он соблазнил и на которой поклялся жениться. Ева — так звали соблазненную — происходила из семьи польских шляхтичей, которые отличались не богатством, но гордым и мстительным нравом. Поплавскому пришлось венчаться тайно. Но тайное всегда становится явным, и, хотя первое время молодые жили в фамильном замке Поплавских под Жешувом, недвусмысленные угрозы Евиных родственников донеслись и сюда.

Уже в медовый месяц Лизонька поняла, что чувство к Станиславу, похожее на взрыв, на сумасшествие, на колдовство, мало напоминает ту любовь, о которой она мечтала. Почему отец, такой умный и всевидящий, не смог уберечь дочь от опрометчивого шага?! И тут же она честно призналась себе, что тогда не послушалась бы никого, и ничто не смогло бы её удержать!

Отношения между молодыми супругами становились все более натянутыми. Привыкший к набожности и смирению краковских барышень, Станислав не мог простить жене её независимости. У Лизы на все имелось свое мнение. Она позволяла себе спорить с мужчинами! Не привыкший задумываться и размышлять, Станислав так и не смог разобраться в характере своей жены: чувство достоинства княгини он принимал за высокомерие, а её веселый смешливый нрав — за низменное кокетство.

После одного из великосветских балов, на котором княгиня Поплавская как всегда блистала — вокруг неё толпились мужчины, жаждущие общения с красивой и утонченно умной женщиной, что в те времена было редкостью, князь Станислав в самой категорической форме потребовал от жены впредь быть более скромной и не бросать тень на славное имя Поплавских! Лиза на это отвечала:

— Имя Астаховых — не менее славное, и все же сам пан Станислав сумел бросить на него тень…

— Перестань со мной спорить, покорись, — в последний раз потребовал он.

Княгиня лишь отрицательно покачала головой.

— Тогда ты умрешь! — вскричал князь, выхватил кинжал и кинулся на жену.

— Стой! — спокойно сказала она; не вздрогнула, не рванулась убегать, просто выдвинула вперед ладонь и будто припечатала Станислава к полу только нож выпал со стуком из его ослабевших вдруг рук.

— Ведьма! — изумленно прошептал он.

Так впервые на польской земле было произнесено это слово, чтобы потом повторяться сначала вслух, а спустя много лет — в легендах и преданиях…