Ксения вспомнила свою растерянность, когда забеременела впервые. Тогда она еще жила с нянюшкой и младшим братом Кириллом в маленькой парижской мансарде. Ее сестра постоянно устраивала бунты непокорности, а дядя Саша сидел в тюрьме. Когда Ксения гордо объявила, что сама воспитает ребенка, нянюшка рассердилась. Ее сухое, но еще крепкое тело тряслось от негодования. Как Ксения Федоровна осмелилась думать, что станет матерью-одиночкой! Позор! Она — графиня Осолина. Родив ребенка без мужа, она покроет себя и свою семью несмываемым позором. Ребенку обязательно нужен отец.

Ксения умылась. От холодной воды перехватывало дыхание. Капли заблестели на волосах. Нянюшка умерла, и она приняла решение, изменившее всю ее жизнь. Она согласилась на предложение Габриеля Водвуайе выйти за него замуж, что неотвратимо отдалило ее от Макса. По какому наитию она выбрала именно этот путь, связав себя с мужчиной старше ее, ум и преданность которого ценила, но которого не любила, в то время как Макс был бы на седьмом небе от счастья, если бы смог жениться на ней? «Ты испугалась», — призналась она себе. Испугалась любви Макса. Испугалась его энтузиазма и страсти, испугалась, что может наступить время, когда он упрекнет ее, что она связала ему руки этим ребенком. Она боялась потерять себя в этой страсти, отдавшись которой не могла бы себя контролировать. В двадцать пять лет Ксения Федоровна Осолина уже прошла через многие испытания, но испытание любовью казалось ей непереносимым. Вопрос гордости? По крайней мере, это не была только слабость. Молодая девушка заплатила за свою ошибку. Дорого заплатила.

Она подумала о красивом лице Наташи, о ее сосредоточенном взгляде, который очень напоминал взгляд Макса. Когда кто-то из ее сослуживцев спросил, скучает ли она по дочери, она задумалась, прежде чем ответить. Правда могла быть превратно понята, но она все равно решила быть искренней: нет, не скучает. Она любила свою дочь абсолютной любовью, когда не нуждаешься в лицезрении любимого объекта каждодневно. Она знала, что Наташа в безопасности. Она писала ей всякий раз, когда была возможность отправить во Францию весточку. Единственный и очень короткий ответ, который она получила за все время, красноречиво свидетельствовал, что Наташа не простила мать, считая ее отъезд в Германию дезертирством.

Теперь Ксения беспокоилась еще больше. Как отреагирует ее дочь, когда узнает о беременности матери? Как рассказать ей всю правду об отце после восемнадцатилетнего молчания? Есть ложь, которая может убить, она слишком хорошо это знала. Ксения сжала губы. Нет, ее дочь простит ее. Наташа и она были похожи. За их строгостью и резкими словами и действиями скрывалась одинаковая чувственность. Да, она будет негодовать, но в конечном итоге успокоится и примет все как есть. Без сомнения.

Но прежде чем признаться во всем дочери, она должна сообщить про беременность Максу. Эта неожиданная новость должна заставить его покинуть этот зловещий город и начать новую жизнь на новом месте. Ксения плохо выносила атмосферу Берлина, где на каждом шагу она видела только нищету, разруху и враждебные лица немцев, все еще не отошедших от шока поражения, такого полного, что этот период называли не иначе, как потерянным годом. Можно было подумать, что город завернули в саван, покрывший все странным молчанием, которое нарушали только шуршание пропусков, бумаг с приговорами, вынесенными судами, скрип деревянных ступеней, ведущих на эшафот, скрежет конфискованного фабричного оборудования, которое демонтировали русские. Настало время покинуть Берлин.

Ксения похлопала себя по щекам, чтобы придать им румянец, собрала волосы на затылке. На короткое время она ощутила прилив радости, похожей на ту, которую она испытала, когда нашла Макса. У них будет ребенок, и Ксения намеревалась разделить каждую минуту этого счастья с человеком, которого она любила.


Квартира, которую Линн Николсон нашла для Макса, располагалась недалеко от Кюрфштендамм. Окна гостиной выходили на площадь, на которой редкие сухие деревья поднимали свои ветви к небу. Обстановка двух маленьких комнат была спартанской. Положив чемодан на кровать, Макс долго и нервно ходил по квартире, думая о том, кем были ее последние хозяева. Больной вопрос. Почему-то это было для него важно.

Толстый слой пыли покрывал все предметы обихода. Книги, в основном немецкие романы, в шкафу, картины, изображающие горные пейзажи, имя автора которых оставалось неизвестным, как и тех, что висели в гостиничном номере. Чьи голоса раздавались раньше в этих стенах? Жила ли здесь еврейская семья, которую вышвырнули на улицу? Или рьяный нацист, сражавшийся в войсках СС? Может, он еще вернется сюда когда-то? Линн убеждала его в обратном, но такую неуверенность испытывали многие. Отныне жизни убитых, пропавших без вести и выживших сплелись в один клубок. Макс словно находился в ссылке в самом центре собственного города. От чувства, что тут ничего больше ему не принадлежит, он казался себе таким легким, что достаточно было слабого ветерка, чтобы сорвать его с места. Но выбора все равно не было. Линн была права: меры предосторожности требовали, чтобы он при первой же возможности переехал в западные оккупационные сектора. Чтобы окончательно убедить его принять такое решение, она рассказала ему о содержании длинной телеграммы от 22 февраля, посланной в Вашингтон Джорджем Кеннаном, атташе американского посольства в Москве. В начале месяца, произнося речь в Большом театре, Сталин сказал о неизбежности вооруженного столкновения между капиталистическим и социалистическим мирами. Поэтому Страна Советов приняла курс на индустриализацию и усиление военной мощи. Кеннан убеждал, что Советский Союз не собирается устанавливать modus vivendi[16] с Соединенными Штатами, ставя целью уничтожение капиталистического строя. Атташе был убежден, что опасения и враждебность советских руководителей по отношению к Западу органически присущи всей советской политической системе. Это не прихоть и не каприз какого-то отдельного вождя. Это вопрос выживания. Любой диктатуре нужны враги, настоящие или выдуманные, чтобы под предлогом борьбы с ними диктовать народу свою волю. Поэтому Советский Союз представлял реальную угрозу для всех демократических стран. Британский посол разделял мнение своего американского коллеги, как и большинство других западных политиков.

— Черчилль был прав, — сказала ему Линн, — когда хотел взять Берлин раньше русских, в отличие от Рузвельта, который недооценивал русскую опасность.

Аргументы Линн возымели действие, и Макс последовал ее совету. Он знал, что многие немцы согласны были дорого заплатить, чтобы получить такой шанс, и не стал ни упрямиться, ни показывать ненужную гордость.

Выдвинув ящик шкафа, он обнаружил радиоприемник, забытый, скорее всего, уехавшим на родину британским офицером. Машинально огляделся в поисках покрывала, чтобы с его помощью приглушить звук динамика, как делали они с Фердинандом, когда слушали передачи Би-Би-Си, опасаясь, что могут услышать соседи, которые тут же донесут на них. Грустно улыбнулся. Слава Богу, это время прошло!

Когда он стал раскладывать вещи по полкам, джазовая музыка, льющаяся из динамика, уступила место ежедневным сводкам немецкого Красного Креста: «Сейчас вы прослушаете имена пропавших детей, которые разыскиваются родителями или другими родственниками…» Не первый раз Макс слушал такие сообщения. Большинство из них касались четырнадцати миллионов немцев, которые убежали с территории, занятой советскими войсками, беспорядочно, в страшной панике. Триста тысяч детей потеряли родных. Их иногда подбирали, когда они попрошайничали на перекрестках улиц. Те, кому было по два-три года, не помнили своих имен, не знали, где родились. Единственной надеждой было то, что их по фотографиям в газетах узнает кто-либо из близких. Кроме того, были дети, потерявшие родителей во время ночных бомбежек. Многие беспризорники прятались в лесах. Другие собирались в шайки, рыскали среди городских руин, жили в подвалах и брошенных домах, промышляли воровством, а иногда не останавливались даже перед грабежом или убийством. Ничего их более не пугало. Макс встречал совсем юных девочек, занимающихся проституцией. «Нет более страшного позора для нации, чем дети, которые вынуждены продавать себя на панели», — думал он с болью в сердце.

Началась печальная литания: имя, фамилия, возраст, место рождения, внешние данные, физические параметры, координаты человека, разыскивающего ребенка. Он слушал монотонный и бесконечный голос диктора, время от времени вздрагивая от какой-нибудь ужасной детали, когда в дверь постучали. Открыв, он увидел своего племянника Акселя, который стоял, улыбаясь, с бутылкой вина в руке.

— У меня для тебя подарок, дядя Макс! Надо доставать бокалы! Кажется, новый год будет лучше, чем предыдущий.

— Где ты это раскопал? — удивился Макс, в то время как Аксель швырнул свое пальто на стул.

— Ты же знаешь, что в Берлине при желании можно найти не только сигареты.

В один момент комната преобразилась из-за того, что в ней оказалась молодость, которая завоевывала пространство. Аксель стал рыскать по квартире, любопытный, как обезьяна. При виде душа он скорчил гримасу, но когда он повернул барашек и кран плюнул рыжеватой водой, его лицо просветлело.

— Ничего себе, вода! Как здорово, дядя Макс! И электричество! А ты неплохо устроился. Не так шикарно, конечно, как в твоей прошлой квартире, но тебе повезло, что ты живешь один. Я уже начинаю задыхаться вместе с мамой и Клариссой.

Он отыскал стаканы, вытер их платком, потом откупорил бутылку. Движения его были уверенными, время от времени он резким движением головы откидывал назад отросшие волосы. Его темные глаза остановились на дяде.

— Как прошло твое собеседование в «Neue Berliner Illustrierte»[17]? Надеюсь, что теперь, когда ты прошел все эти формальности, доказывающие твою лояльность, тебя взяли на работу?