Эдгар, поначалу взявший на себя роль сторожевого пса, уже к концу первого месяца отказался от нее, всецело посвятив себя служению эрлу Гарольду. Он имел очень невысокое мнение о рыцарях, вальвассорах[61] и просто молодых дворянах, еще не получивших рыцарских шпор, увивавшихся вокруг его сестры. В большинстве своем, они были едва оперившимися молодыми людьми, которых сакс помнил еще совсем зелеными юнцами, и он презрительно отзывался о них как о неискушенных щеголях, что пробавлялись глупыми выходками и фантазиями. Эльфрида, относившаяся к старшему брату с несомненным почтением, смиренно возражала, что, хотя ее поклонники и не пользовались таким влиянием, как вельможные друзья Эдгара, она не представляла, чтобы его приятели, грубовато-добродушные Фитц-Осберн или Гийом Мале, проявили интерес к столь молодой и ничтожной девице, как она. Эдгар, от глаз которого не укрылось воздействие красоты Эльфриды на мужчин всех возрастов, умолк и предпочел более не касаться этой темы, дабы сестра не возгордилась и не возомнила о себе невесть что.

Круг ее поклонников неуклонно расширялся, но был один человек, упорно отказывавшийся войти в него. Окруженная своими подданными, Эльфрида бросала полные тоски и желания взгляды на Рауля де Харкорта, неизменно сохранявшего дистанцию. Изредка, впрочем, ей удавалось обменяться с ним несколькими словами; он не посвящал ей стихов, не восхвалял ее красоту и не боролся за место подле нее. Иногда она встречала его в обществе своего брата; нередко, зная, что он находится у Эдгара, Эльфрида находила предлог, чтобы присоединиться к ним, но он, хотя улыбался и целовал ей руку, почти всегда сразу же уходил, оставляя ее наедине с братом. Подобное поведение пробудило в ней естественное желание разузнать о нем побольше. Если бы Рауль попытался возбудить ее интерес (хотя и мысли такой у него не было), то не смог бы придумать более надежной уловки. Девушка сразу прониклась к нему симпатией: в Понтье Эльфриде довелось пережить немало не слишком приятных минут, и его лицо стало одним из первых, увиденных ею после своего освобождения, на коем отразились доброта и радушие. Поскольку он был другом Эдгара, то мог рассчитывать и на ее расположение; она была готова подружиться с ним. А вот он сам, похоже, отнюдь не горел таким желанием: девушка не знала, как еще можно истолковать его сдержанное поведение. Чем дольше Эльфрида наблюдала за ним, тем больше он волновал девушку и сильнее становилось ее желание узнать его получше. Поначалу она даже решила, будто женщины его не интересуют, и, поскольку он был до сих пор не женат, пребывая, по тогдашним понятиям, в возрасте не первой молодости (ему исполнилось уже тридцать пять лет), сочла, что разгадала его тайну. Но очень скоро обнаружила – он тоже поглядывает на нее, только издали, а потом заметила, что, входя в комнату, в которой находилась и она, Рауль устремляет взгляд к ней, как будто помимо собственной воли. Тогда Эльфрида испугалась того, что этот молодой человек – персона чересчур высокопоставленная, чтобы искать ее общества. Он представлялся ей важной особой, поскольку всегда сидел за столом герцога, и не только ее юные поклонники обращались к нему с подчеркнутым уважением, но и герцог с герцогиней относились к молодому человеку с несомненной любовью. Никто их тех, кто не являлся кровным родственником герцога, – да и далеко не все они – не имел права входить в его покои в любое время дня и ночи. Рауль же такой привилегией обладал.

Среди почитателей Эльфриды, кроме прочих, были обладатели пышных титулов, которые вели себя с большой важностью и самомнением, но она оказалась достаточно умна, чтобы заметить: тихий и незаметный шевалье де Харкорт располагает куда бо́льшим влиянием, чем все они вместе взятые. Очень важные сеньоры называли его своим другом, а надменные бароны наподобие де Гурнея и Тессона Сингуэлица, державшиеся крайне холодно с каждым, кого полагали ниже себя по рождению, обращались с Раулем без малейшего оттенка свойственного им высокомерия. Он пребывает на короткой ноге со всеми могущественными и влиятельными вельможами, думала Эльфрида. Эдгар сообщил ей: у герцога нет соратника ближе, если не считать его брата Мортена или сенешаля Фитц-Осберна. Девушка решила, что не должна ожидать, будто такой высокопоставленный мужчина обратит на нее внимание. Но хотя, будучи особой рассудительной, она сказала себе, что не должна мечтать о том, чтобы Рауль проявил к ней интерес, тем не менее втайне желала этого всем сердцем, поскольку при дворе не было другого мужчины, столь сильно нравившегося ей.

Спокойствие Рауля в глазах Эльфриды лишь прибавляло ему достоинства. Прочие мужчины с важным видом расхаживали по залам, щеголяя мантиями, щедро расшитыми золотом, громко заявляя о собственной умопомрачительной важности и стараясь ослепить бедную девушку-чужестранку блеском своего величия и роскоши; но, по ее мнению, они выглядели бледно рядом с этим стройным рыцарем со спокойным взглядом, который не старался выделиться, почти всегда носил простую солдатскую мантию ярко-красного цвета и практически не повышал голоса.

Она сделала из него настоящего героя, непрестанно упрекая себя за собственную глупость, ведь воображала, будто он стои́т недостижимо выше нее, неизменно сохраняет любезность, однако проявляет к ней, скорее, доброту, нежели дружеское расположение. На самом же деле все это время Рауль был по уши влюблен в Эльфриду и не мог отвести взгляда от ее лица, если ей случалось оказаться в одной комнате с ним.

Между тем молодой человек замечал – она постоянно окружена людьми куда моложе его, будучи очевидно счастливой в их обществе, и наивно полагал, что Эльфрида видит в нем лишь друга своего брата. Он с горечью констатировал: скорее всего, она относится к нему, как к древнему старцу. Начисто лишенный самомнения, Рауль не мог заставить себя важничать наравне с совсем еще неопытными юнцами или добиваться ее внимания в числе прочих воздыхателей.

Дело так и не сдвинулось бы с мертвой точки, если бы не грубость Гийома, владетеля Мулен-ля-Марша, дальнего родственника герцога по женской линии.

Между Раулем и этим сеньором никогда не было особой любви. Милорд Мулен отличался невоздержанностью, чем вызывал у Рауля резкую антипатию, и при этом обладал врожденной жестокостью, обуздать которую даже не пытался. Его пажей частенько видели в укромных уголках, где они заливались слезами навзрыд; ничего необычного не было и в том, что лошадей Мулена нередко уводили на конюшню с окровавленными боками, разодранными его безжалостными шпорами. Он был женат, но супруга не получала удовольствия от пребывания в его обществе, посему то в одном, то другом доме милорда можно было встретить женщин легкого поведения, которых он брал себе в любовницы. Ни одна из них не задерживалась надолго, ведь они быстро ему прискучивали и он находился в вечном поиске очередной обольстительницы.

Мулен прибыл с визитом ко двору, когда Эльфрида провела здесь уже около восьми недель, и ее необычная красота тут же привлекла его внимание. Вряд ли можно предположить, будто он увидел в ней будущую любовницу, но и находиться рядом с такой свежей красотой и очарованием, не попытавшись сорвать их, казалось выше его сил. У него было симпатичное в своей жестокости лицо и манеры, достаточно приятные, когда он того хотел. Мулен начал оказывать Эльфриде знаки внимания; заметив, что она явно боится его, зверь, который, как уверяли недруги милорда, таился в его душе, утробно заурчал и лениво протянул к ней когтистые лапы.

Эльфриду же предостерегли от близкого знакомства с ним. Одна из фрейлин Матильды рассказала девушке несколько жутких историй о злобной мстительности Мулена, посему, сколь бы неприятными ни были ей его ухаживания, она не осмеливалась даже заикнуться об этом Эдгару, дабы не навлечь на него гнев лорда Мулена. Некоторое время Эльфриде удавалось держать его на расстоянии, но однажды ей все-таки выпало несчастье угодить прямо в его объятия во время прогулки по длинной галерее во дворце.

Он сидел на скамье как раз в тот момент, когда она вышла из-за поворота лестницы, спускаясь от покоев баронессы Гундред на галерею. Больше рядом никого не было, и Эльфрида, заподозрив, что он специально расположился здесь, дабы подкараулить ее, заметив мужчину, испуганно отпрянула.

Но Мулен тоже заприметил ее и немедленно вскочил на ноги.

– Прекрасная Эльфрида! – вскричал он, направившись к ней.

– Вы слишком добры, милорд, – еле слышно пролепетала она. Он остановился перед ней, загораживая дорогу, и она сказала: – Я не могу задерживаться: меня ждут.

– Еще бы, моя фея, – улыбнулся Мулен, – это я жду вас. Вы же не оставите меня безутешным? – Он попытался взять ее за руку. – Ого, какая у вас холодная ладошка! Как вам нравится эта безделушка? – И Мулен протянул ей на ладони гранатовое ожерелье.

Девушка с достоинством ответила:

– Благодарю вас, но я не могу принять столь ценный подарок.

– Э-э, дорогая, какие пустяки, – заявил Мулен, – берите, не стесняйтесь. – На мгновение с циничной улыбкой он попытался припомнить, какой из своих любовниц впервые купил его. – Я готов сделать вам куда более ценный подарок, нежели эта безделица.

– Вы очень добры, милорд, но вам следует знать, что я не питаю пристрастия к подобным игрушкам, – твердо сказала Эльфрида. – Позвольте мне пройти. Меня действительно ждут.

Он все-таки завладел ее ладонью и увлек с собой на скамейку, правой рукой вкрадчиво обняв девушку за талию.

– Нет, вы не можете быть столь жестокой, – сказал Мулен. – Неужели мне так и не удастся побыть с вами наедине? Вокруг вас или вечно увивается стайка глупых ребятишек, или же вас окружают фрейлины. А я схожу с ума от желания. – Теперь он уже крепко обнимал ее за талию; свободной рукой погладил ее по щеке, затем игриво ущипнул. Эльфрида зарделась, а Мулен рассмеялся, наслаждаясь смущением девушки, и провел рукой вниз по ее шее.

Она сделала попытку вырваться из его цепких объятий.

– Отпустите меня, милорд! – сказала Эльфрида, отчаянно стараясь, чтобы голос ее не дрожал. – Подобное поведение не делает чести ни вам, ни мне. Прошу вас, отпустите меня немедленно! Меня ждет герцогиня!