Венеции не удавалось забыть боль, отразившуюся в глазах Линвуда при упоминании отцом о его вине. Когда она бросилась защищать мужа, на его лице появилось выражение благодарности, любви и чего-то еще, затронувшего потаенные уголки ее сердца. Она уважала его за то, что он сохранил тайну Мэриэнн. Он действительно человек слова, заслуживающий уважения. И она любит его. Тем не менее никак не удавалось избавиться от гнетущего ощущения в душе. Она продолжала размышлять о семейных связях, тесно переплетенных во мраке прошлого, и о тех, кто беззаветно верил в виновность Линвуда.

Венеция нервничала, и преодолеть это не помогал ни чай, ни письма, которые она писала, ни бесцельное глядение в окно. Не находя себе места, она беспокойно вышагивала по кабинету, ожидая возвращения мужа. Час был уже поздний, а его все не было. Стемнело, дождь забарабанил в окна, ветер, затянул заунывную песнь, раскачивая занавески.

Сев за письменный стол, Венеция снова стала размышлять о мраке, познакомившем ее с Линвудом, о том, что рассказала ей Мэриэнн. Как много случилось за несколько прошедших недель, они казались годами. Венеция вспомнила, как в прошлый раз сидела в темноте за этим столом. В ту ночь она пришла в поисках доказательств его вины.

Прикрыв глаза, она воскресила в памяти ужасный эмоциональный конфликт, который тогда переживала: ей хотелось отыскать пистолет и книгу, в то же время она страшилась этого. Линвуд показал содержимое своего сейфа. Он до сих пор скрывался за картиной, изображающей лошадь, гордо стоящую у конюшни. Венеции стало интересно, хранятся ли все еще театральная программка и платок в сейфе, или Линвуд выбросил их, когда узнал о ее предательстве. Не желая больше думать об этом, Венеция перевела взгляд на книжный шкаф.

Что почувствовал Линвуд, узнав, что Ротерхем ее отец? Лишь в свете признания Мэриэнн Венеция осознала, как непросто пришлось тогда Линвуду. Подумав о Ротерхеме, всегда отстраненном и угрюмом, и о любившей его женщине, которая стала ее матерью, она тут же испытала привычное чувство стыда и гнева. Ее отец монстр. Чтобы отогнать от себя эти воспоминания, Венеция принялась рассматривать стоящие на полках книги, те же, что стояли здесь и в ночь первого посещения кабинета Линвуда. Книга о созвездиях, в которой, как ей известно, имелось изображение Пегаса, стояла рядом с книгой об обитающих в Британии волках. На полке ниже точно такая же книга о волках.

Венеция почувствовала, как от сковавшего ее ужаса кровь стынет в жилах, в животе образуется пустота. Как же она раньше ничего не замечала? Волк. Это слово, казалось, прыгнуло на нее с обложки, заставив вспомнить о трости мужа с серебряным набалдашником в виде волчьей головы с глазами-изумрудами.

Взяв книгу, она положила ее на стол. Внутри будто разверзлась пропасть, ей совсем не хотелось раскрывать эту книгу, но она понимала, что должна это сделать. Дрожащими пальцами откинула обтянутую темно-синей кожей обложку.

Сердце перестало биться. Жизнь остановилась. Все, во что она верила, рассыпалось в прах. В книге не было ни именного листа, ни монограммы, указывавшей на принадлежность Линвуду или Ротерхему, только убористый, аккуратный почерк, который она слишком хорошо знала. Им были исписаны все страницы книги, оказавшейся дневником.

Венецию будто ударили под дых. Задыхаясь от неожиданности, будучи не в силах пошевелиться, она могла лишь безучастно смотреть. Все плыло перед глазами. Каким бы невероятным это ей ни казалось, такова горькая реальность.

— Боже, помоги мне, — прошептала она. — Великий Боже! — Она прижала руки к животу, силясь сдержать рвотные позывы. Никогда в жизни ей не было так плохо. — Только не это! — взмолилась она, хотя ничто на свете не могло изменить того обстоятельства, что перед ней лежал личный дневник Ротерхема.

Ее легкие отказывались прокачивать кислород, грудь будто сковало железным обручем, который уменьшался в размерах, медленно, но неумолимо душа ее. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, от которой страдало ее сердце.

Венеция не помнила, как добралась до кресла. Опустившись в него, осталась сидеть в сгущающейся темноте, ошеломленная болью и шоком. Она понимала, что Линвуд мог добыть этот дневник только в одном месте, а это, в свою очередь, означало, что Роберт прав.

От осознания этого сердце как будто вырвали из груди. Она была не в силах уразуметь, отчего ей так больно. Понимала двигавшие Линвудом мотивы и даже готова была простить ему убийство. Но только не предательство. Да, именно предательство причиняло столь сильные страдания и собственная наивность и нежелание признавать очевидное. Она поморщилась при воспоминании о том, что сказала отцу Линвуда.

Корила себя за легковерность и стремление защитить мужа.

Линвуд ей не солгал. Он никогда не заявлял о собственной невиновности. Отчего же она чувствует себя так, будто ее вера в человека, которого она любит и за которого вышла замуж, обратилась в пыль и развеялась по ветру? Она-то полагала, что игра в правду и ложь окончена и остались только он и она. Но Линвуд, даже одержав победу, продолжал разыгрывать свою партию.

Венеция не проронила ни слезинки. В душе воцарились ужасающая чернота, ярость и опустошенность. Казалось, так теперь будет всегда. Она не могла ничего делать, сидела и ждала, слушая заунывную песнь ветра за окном и ритмичный стук дождя в стекла.

Глава 20

Собрание членов ордена Волка закончилось позже, чем предполагал Линвуд. Он не пошел с остальными пропустить по стаканчику, сразу отправился домой. Открыв дверь кабинета, тут же понял: что-то случилось.

Он не сразу заметил в темноте Венецию. Огонь в камине почти погас, и комната погрузилась во мрак и холод.

— Венеция?

Взяв свечу, он зажег, ее от едва тлеющих углей и с ее помощью зажег все остальные свечи в канделябре.

Подошел к жене:

— Не думал, что ты станешь дожидаться меня. Собрание затянулось.

— В самом деле? — убийственным тоном, от которого у Линвуда кровь застыла в жилах, произнесла Венеция.

— Что случилось? — спросил он, подходя к ней вплотную.

— Мэриэнн приезжала днем.

— Вот как, — прошептал он.

— Рассказала, что с ней сделал Ротерхем.

— Тогда ты не можешь не понимать, почему я не сообщил тебе об этом.

— Да, понимаю.

— Рад это слышать.

— Ты лгал мне.

— Я никогда не лгал тебе, Венеция.

— Разве нет?

— Нет.

— Чем ты можешь поклясться, Френсис?

— Чем скажешь.

— Моей жизнью? Или жизнью Ротерхема, возможно?

— О чем ты говоришь!

Она указала глазами на стол. Линвуд увидел дневник Ротерхема, который он забрал из его кабинета в ночь убийства.

— Да, вижу.

— И я тоже вижу. Наконец-то. Это дневник Ротерхема. Как ты, наверное, потешался надо мной, заставляя верить в свою невиновность! Смеялся над моей наивностью. И твои родители тоже. Твое актерское мастерство многократно превзошло мое.

— Все не так, как ты думаешь. Я могу объяснить присутствие у меня этой вещи.

— Точно также, как объяснить убийство Ротерхема? Или ты намерен дальше обманывать меня, ведя изощренную игру?

Линвуд плотно сжал губы.

— Наша игра давно окончена. Но даже тогда я не обманывал тебя.

— Возможно, и нет. Ты педантично следовал правилам. Лишь тщательно подбирал слова, разрабатывал хитроумную тактику.

— Впервые в жизни не делал ничего подобного.

— Нет? Поклявшись говорить мне правду или безмолвствовать, ты хранил молчание вместо того, чтобы защищаться. Я считаю это хитроумной тактикой. — Она горько рассмеялась. — Неудивительно, что ты никогда не отрицал свою вину, даже когда мы оставались наедине. Какой же я была дурой! Верила, что ты кого-то выгораживаешь. — С ее губ сорвался еще один нервный смешок, в глазах стояли слезы. — А все оказалось… несколько не таким, как я думала. Ты убил Ротерхема, защищая честь Мэриэнн.

— Венеция!

— А знаешь, что во всем этом самое ужасное, Френсис? Если бы ты с самого начала был откровенен со мной и признался в убийстве, мне было бы все равно. — Слезы потекли по ее щекам, но она смахнула их быстрым, нервным движением. — Ты сделал из меня дуру.

— Ты ошибаешься, Венеция.

Линвуд подошел к ней, намереваясь обнять, но она оттолкнула его руки и хотела отвернуться, однако он схватил ее в охапку и заставил посмотреть себе в глаза.

— Я не убивал Ротерхема. Клянусь тебе.

В тишине комнаты слова прозвучали особенно громко. За окном бушевала непогода, лил дождь, завывал ветер, раскачивая занавески и заставляя трепетать пламя свечей, от которого на лице у Линвуда появлялись опасные тени.

Она тяжело дышала, прижимаясь к его груди.

— У тебя его дневник.

— Да. Но я его не убивал.

Будучи не в силах смотреть на отражающуюся в глазах Венеции боль, Линвуд произнес:

— Теперь, когда я больше не связан тайной Мэриэнн, могу рассказать тебе все.

Посмотрев на него долгим взглядом, Венеция кивнула:

— Так расскажи же мне.

Подойдя к окну, Линвуд вгляделся в темноту ночи:

— Ты права. Я защищал Мэриэнн. Она поведала тебе, что он с ней сотворил?

— Да, — прошептала Венеция. — Теперь я понимаю, почему ты хотел убить его.

— Поверь, я страстно этого желал. И мой отец тоже. Мы сделали бы это три года назад, но негодяй ускользнул на континент.

— А ты спалил его дом в качестве предупреждения, чтобы он не смел возвращаться назад.

Линвуд покачал головой:

— Я сжег дом, чтобы уничтожить его личные дневники. На протяжении долгих лет он тщательно документировал свой интерес к Мэриэнн, как и то, что сотворил с ней. Также он упоминал о связях с моим отцом. Если бы кто-то прочел все это… я не мог подвергать сестру такому риску.