— Пожалуйста, — говорю я, когда он утыкается мне в шею своим небритым подбородком, достаточно сильно, чтобы оставить следы.

— Я думаю, что ты прячешься здесь. Ты не должна прятаться со мной, — выдыхает он, задирая мою майку.

— Я не прячусь, — говорю я, пытаясь вырваться из его захвата, зная, что в каком-то смысле, это правда. Я не могу позволить ему отвлечь меня. Теперь я умоляю: — Мне нужно сделать это. Мне нужно работать.

— Если бы ты работала, ты бы уже закончила. Почему у тебя занимает целую вечность то, что мы с парнями делали за пару недель?

— Я не знаю!

Я бы не позволила им уйти с оправданиями, и он мне не позволяет.

Он отстраняется и смотрит на меня с подозрением. Затем одной рукой сцепляет мои запястья над головой, и просто срывает с меня рубашку, оголяя мою грудь прохладному бризу. Я чувствую себя слишком открытой, слишком уязвимой.

Я закрываю глаза. Мое сердце бешено колотится.

— Грейсон.

Он накрывает ладонями мою грудь, двигаясь напротив меня, я ощущаю горячее дыхание на своей шее. Я не поддаюсь, но ему все равно. Он запускает пальцы за пояс и находит клитор.

— Грейсон, — отчаянно умоляю я, начиная растворяться в нем.

— Мне нужно тебя трахнуть.

Да.

Я задыхаюсь, когда он резко разворачивает меня. Цепляюсь за край стола, просто чтобы устоять на ногах. Он запускает руку мне под юбку.

Мои трусики шелковые с кружевом. Трусики, бюстгальтеры и нижнее белье приходят на наш анонимный почтовый ящик. Грейсон и его команда очень изобретательные преступники, и никогда не подумаешь, что они жаждут денег, хотя я не знаю, где он находит время, чтобы все это заказывать. Почти каждый день приходит что-то новое. Думаю, когда я сказала, что ему следует окружать себя красивыми вещами, он принял это близко к сердцу.

Я — его красивая вещь, его собственность, и он одевает меня в любой цвет, стиль, ткань, какие только может найти.

Он стягивает мои трусики вниз по моим ногам и бросает клочок дорогой ткани на голый деревянный пол, скользя пальцами вдоль влажности, которая ждет его.


44 глава


Грейсон


Я знаю, что она работает над изменением своей части истории в газете, знаю, что я должен оставить ее одну, но не могу. Я должен трахнуть ее. Это то, что происходит между нами. Она моя, и я могу делать с ней все, что захочу, и я не могу оставить ее одну.

Не могу перестать трахать ее.

Но здесь есть что-то большее: когда я смотрю на нее в библиотеке, такую взволнованную и заведенную, она напоминает мне ту девушку, которую я видел в тюрьме, ожидая возвращения в камеру. Не красивую и умную, какой я знаю ее сейчас, а робкую. Слишком невозмутимую. Которая прячется от всего, как будто она ничего не стоит. Как будто она не может позволить людям увидеть себя.

Если бы я был хорошим человеком, я бы позволил ей прятаться. Я бы позволил ей смотреть в окно на красивый и свободный вид, пока трахаю ее. Ее юбка задрана вверх, обнажая голый зад. Я бы мог оторваться от ее киски и позволить ей вернуться к газете. Но я не хороший человек, и я не позволю ей прятаться. И не важно, что она бы предпочла смотреть на небо, чтобы не столкнуться со мной лицом к лицу. Я разворачиваю ее на столе, хочу видеть ее глаза, когда проникаю в нее. Она мое небо, и я буду смотреть на нее, пока кончаю.

Она немного сопротивляется, и я крепче сжимаю ее. Касаюсь ее так, что это делает ее тело податливым.

— Грейсон…— ее дыхание учащается, и за очками я вижу глаза, полные желания.

Этот взгляд ставит меня на колени. Я склоняюсь перед ней и целую центр ее киски, именно в том месте, где она мокрая и открытая.

Она резко втягивает воздух. Я знаю, что она хочет большего, но она не попросит об этом. Я скольжу языком по ее складкам, изучая, как делаю каждый раз. Она вздрагивает подо мной, дрожа на кончике моего языка. Пока я не облизываю ее клитор. Тогда все ее тело замирает. Она стонет что-то похожее на мое имя. Поэтому я облизываю ее снова и снова, пока не слышу ее совсем четко. Грейсон, пожалуйста, Грейсон, пожалуйста.

— Что тебе нужно, малышка?

Она издает звук измученного животного. Я легонько прикусываю ее клитор. Она должна была знать, что это приближается, но она по-прежнему удивленно вскрикивает. Ей нравится, когда я кусаю ее, причиняя ей легкую боль, — это заставляет ее чувствовать. Ее мать пренебрегала ею, игнорировала, но я — противоположность. Мне все время ее недостаточно, и она об этом знает. Ее крики эхом отзываются по комнате, через открытое окно по разрушенным соседним зданиям.

Мой твердый член упирается в джинсовую ткань. Я освобождаю его, прижимаюсь к ее бедрам, привожу ее в нужное положение, управляю ею. Я всегда двигаю ее тело так, как того хочу. Раньше я ненавидел, когда она называла меня пещерным человеком, но больше нет. Да, я затянул ее за волосы в свою пещеру, и я не отпущу ее.

Я погружаюсь в нее, трахая. Это сладкое облегчение. Она пульсирует вокруг меня, измотанная интенсивностью движений.

Она хнычет.

— Грейсон…

Кровь кипит в моих ушах, я втягиваю носом воздух. Это уже слишком, и единственный способ, которым я могу успокоить себя, это облизывать, посасывать и кусать ее грудь, делая ее розовой.

— Еще...

Я качаю головой, все еще слегка удерживая ее сосок, пойманный зубами. Я похож на зверя с добычей. Она никогда не сможет освободиться от меня. Никогда не сможет спрятаться от меня, ни в газете, ни в своих книгах, ни где-либо еще.

Мои яйца взрываются. Я в секунде от того, чтобы кончить. Я не в состоянии сдержаться, поэтому максимально использую это. Хватаю ее за бедра, и она оборачивает ноги вокруг меня. Затем я поднимаюсь и раскачиваю ее обеими руками, врываясь в ее влагалище самым грубым и холодным способом.

Она сокращается вокруг меня. Ее киска течет по моему члену. Руки хватают меня и крепко сжимают. Губы посасывают кожу на моей шее, и я даже не уверен, что она осознает это.

Она как дикая штучка в моих руках, вовлекает меня в свое удовольствие, топит меня в нем. Я кричу, когда мой член освобождается в нее, смешиваясь с ее влажностью. Я еще сильнее сжимаю ее зад, используя ее тело, чтобы излить последние капли своего удовольствия. Я нависаю над ней, покрывая неаккуратными поцелуями шею, ухо. Затем отстраняюсь и смотрю на нее.

Когда-то она ненавидела меня, но то, что я вижу в ее глазах сейчас, — это не ненависть. Даже не страх.

Это любовь.

Я не заслуживаю ее любви, но, так или иначе, она у меня есть. Я вообще ее не заслуживаю, но она моя. Красивая и умная. И такая чертовски сильная. Как будто вселенная подарила мне ее, чтобы перечеркнуть все остальное дерьмо. И я думаю, что если бы мне пришлось пройти через все это снова, зная, что в конце она будет здесь, будет моим призом, я бы сделал это. Я бы сделал все что угодно, лишь бы она так на меня смотрела.

Мое дыхание замедляется.

— Я знаю, что ты пытаешься разобраться со своей частью истории для газеты, но мне нужно было трахнуть тебя.

Простая правда.

Эбби садится, запускает руки в мои волосы и смотрит на меня глазами шоколадного цвета.

— Я знаю.

— Я не хочу мешать тебе закончить.

Ее взгляд смягчается.

— Все в порядке. Теперь я знаю, что написать.

— Ты думала о газете, пока я трахал тебя?

Ее улыбка слегка порочная. Полная огня. Мой любимый вид ее улыбки.

— Совсем немного.

Ее очки по-прежнему на ней. Иногда мне нравится, когда она снимает их. Иногда мне нравится ломать их, и тогда нам приходится покупать новые. Иногда мне нравится, когда она носит их. Они немного покосились после того, что мы только что делали. Я поправляю их, так же поступаю с ее волосами и ее телом. Мне нравится прикасаться к ней.

— Какую часть ты выбрала?

— В этой части я написала о нас в машине, сразу после побега, когда ты дотронулся до моей щеки. Ты коснулся меня, потому что хотел. Потому что мог.

— Всегда, — говорю я.

— Именно эту часть я выставлю. День твоего побега.

Я ощущаю ее слова кожей, каждым нервом, они освещают меня изнутри.

— День, когда я сделал тебя своей.

— В этот день я тоже сбежала. Просто тогда я еще не осознавала этого.

Она улыбается.

Костяшками пальцев я провожу по линии ее челюсти. Я никогда раньше никого не подпускал так близко, когда все желания и потребности человека стоят выше собственных. Иногда меня пугает, насколько глубоки мои чувства.

— Помнишь, что ты сказала? Когда кто-то рассказывает их историю, это помогает им исцелиться. Делает их цельными.

Она приподнимает брови.

— И сразу после этого ты сказал, что некоторых людей невозможно исправить, — она дразнит меня. — Они никогда не смогут быть цельными.

— Возможно, я ошибался. Не в части про излечение, а в том, что человек всегда может стать цельным. Я знаю это, как факт. Знаю это по личному опыту.

Она смотрит на меня, пойманная серьезностью моего тона. Она знает, что я больше не говорю об историях, точно так же, как знает то, что принадлежит мне, что я всегда буду защищать ее, даже если нам придется разобраться с еще более серьезным ублюдком, чем губернатор.

Она перемещается и прижимается к моей груди. Я закрываю ее своими руками, словно стеной, от целого мира.


КОНЕЦ


Заметки

[

←1

]

Романист, публицист, драматург, активный борец за права человека, отчасти последователь Мартина Лютера Кинга.