«Действительно, — вдруг встрепенулось сердце Зайнаб. — Есть ли на свете женщина потеряннее, обездоленнее меня?! Со дня сотворения женщины Адамом есть ли на свете женщина несчастнее меня? Какое горе и человеческую боль должна испытать поющая женщин, чтобы ее песни ушли в небытие? Только одиночество! Оно сломало, задушило, задавило меня. Оно нигде не отступает от меня. И сегодня бросает с горы, топит в болоте, поджаривает на медленном огне. О, боже, сколько времени ты намерена меня еще испытывать? Хватит ли у меня на то терпения? Скажи, кто я? Человек? Амфибия? Капля воды в реке? Частица дыхания? Одинокая туча на небосклоне? Я никто. Человек радуется, а я плачу. Амфибия покоряет моря и океаны, а я, лишенная тепла и влаги, чахну в пустыне. Может я зверь? Нет, зверь рычит, охотиться, а я прячусь у себя в логове. Может я змея? Нет, змея шипит, плюет ядом, а я не кусаюсь. Может я паук, гусеница на тутовнике? Нет, паук пускает паутину, гусеница прядет шелк. А я сама лежу, связанная в паутине. Может, я не жива, давно мертва?!

Все живые существа на земле, сотворенные Всевышним, живут парами. Даже травы, цветы, деревья растут парами. Птички, что вьют гнезда на деревьях, живут парами. Даже насекомые на поляне и то забегают в свои подземные норы парами. А я все одна да одна…

А хромой Гамид? Даже этот черный ворон, одной ногой, стоящий над могилой, другой — в могиле, и то не хочет оставаться один! — вдруг ее осенила мысль, она схватилась за голову. — Постой, постой… А разве я дошла до конечной черты своей жизни? Разве за горизонтом нет другого горизонта, за морями другие моря? А если это еще не предел моей жизни? Если для меня на небосклоне зажглась другая звезда? Если завтра сложу другую музыку, сочиню другую песню? Разве это преступление перед Ним, перед своей совестью? Он должен же в ком-то повториться, продолжить его во мне? Разве это будет преступлением, предательством перед его памятью?»

Зайнаб так сильно расстроилась, ей себя стало так жалко, что ее сердце не выдержало, и она вновь заплакала. Она плакала долго, горько, безутешно… Ее стоны, причитания заглушали птичье щебетанье в саду, отдаленно раздающийся беззаботный хохот подружек, их песни, восклицания, неугомонное клокотание реки. Она расстроилась до такой степени, плакала так сильно и безутешно, что, казалось, даже речка приуныла. Подавленная горем, она на некоторое время забыла, где находится, что ее могут услышать, ее могут не так понять. Тем более, за ближним бугром, в кустах речной ивы, должен находиться Али. Ее прорвало так, что все слезы, невыплаканные за последние беспробудные годы и превратившиеся в ледяные осколки внутри, растаяли, потекли ручьями.

Ей следовало как можно быстрее оставить это место, уйти, раствориться. Если кто-то из сельчан увидеть ее здесь одну, в опасной близи от неженатого молодого человека, ее опозорят. Но вместо этого ноги несли ее в сторону Али.

Вот и он, высокий, широкоплечий, с узким тазом и сильно развитой мускулатурой. Его внешность, тонкие черты лица произвели на Зайнаб сильное впечатление. Открытое овальное лицо, светлый цвет кожи, карие глаза, высокий прямой лоб, прямой нос, вьющиеся каштанового цвета волосы — со всем этим Зайнаб когда-то встречалась.

«Как я могла его не замечать?» — не верила она своим глазам.

Вдруг сердце защемило, что-то в нем горячее проснулось, кто-то зашевелился внутри ее живота.

Змея-искусительница, терзающая ее, только недавно успокоившаяся, неожиданно проснулась. Она с шипением приподняла клыкастую пасть, свирепея, завилась тугими кольцами, задергала упругой головой, готовясь к броску. Она еще раз нервно зашипела, заскрежетала шершавыми чешуями о стенки ее живота, выползла из места лежки. Выползла, остановилось на выпуклости ее живота, извиваясь, поползла к наливающимся соком грудям, заползла в их промежность, клыками вцепилась в твердеющий коричневый левый сосок…

Зайнаб застонала, все больше распаляясь, неистово закричала. Утихомирившие страсти пожаром пронеслись по ней. Змея, обхватывая тугими кольцами, грудь, шею руки, живот, завязывала ее в тугой узел. Она своим раздвоенным языком тыкала во все ее чувствительные части тела, возбуждая, доводя до экстаза. Кусая шею, туго выпирающиеся груди, выпуклость пониже живота, она заползла все дальше, под низ живота, между ног. Девушка истомно вскрикнула и застонала. Задышала быстро, с хрипом; она задвигала ногами, всем телом, ей не хватало воздуха. Змея-искусительница ласкала Зайнаб, доводила ее до ужасного греха, до умопомрачения. Еще несколько движений, и от разгорающихся в ней стыдливых страстей и истомы, до которой доводила ее змея, она могла лишиться разума и умереть. Змея душила Зайнаб в своих сильных объятиях, вдруг бессовестно приподняла подол ее платья, впилась в ее лобок, низ лобка. Она, кусая ее, впрыскивая яд, все туже сжимала в свои объятия, туго растянулась, заползла в ее утробу. Она из нее капля за каплей высасывала животрепещущую влагу…

Еще одно мгновение, Зайнаб бросилась бы к ногам Али, прося, чтобы он высвободил ее из удушающих объятий змеи. Она готова была перед ним раздеться догола, броситься в ноги, прося, чтобы он «сорвал с нее мучащий ее запретный цветок». Шаг, еще шаг в его сторону… Сейчас она бросится в его объятия… Но ноги, ставшие ватными, вдруг подкосились, она пошатнулась, запуталась в высокой траве, лицом вниз упала в нее…

В это время за Зайнаб неотступно следили другие глаза, похотливые, ненасытные. Видел бы кто сейчас эти глаза! Он превратился в гюрзу, готовую броситься на жертву. Шипел, извивался, со скрежетом терлась о чешуи чешуйчатого тела. Становилась на хвост, в полтела отрывалась от земли, опускалась, растягивалась, готовясь к решающему броску. Вместе с чешуйчатым телом к мученице трубочкой тянулись бескровные уста, беззубые, зловонные, плюющие ядом.

***

Это существо шесть лет неотступно вело наблюдение за своей жертвой. Оно дожидалось своего часа, удобного случая, чтобы напасть и впиться в ее плоть ненасытным жалом, присосаться к ней жаждущими крови губами. Шесть лет это упругое скользящее ядоносное чудище преследовало ее, выжидало, чтобы напасть, впрыснуть яда, обездвижить и насладиться своей победой.

Бросок. Чудище обвилось вокруг нее, ее затянуло в кольца объятия. Зайнаб истомно закричала, села, прилагая все усилия тела, приподнялась на ноги. Ей нужно было спешно избавляться от удушающих объятий змея-искусителя и немедленно удалиться от грешного места. Оглянулась, но глаза покрылись мраком, она потеряла ориентацию, словно в бреду, поплела к реке, упала в воду. Она бессознательно кричала, ругалась, с себя срывала, стаскивала что-то мерзкое, скользкое.

Она никак не могла понять, где она, что с ней. Что это: явь или сон? В чем кроется секрет ее мучений? Ей неимоверными усилиями удалось вырваться из объятий змея-искусителя, разбежаться и унестись в спасительную саклю. Она не помнит, как в сумерках добралась до сакли, как разделась и легла в постель. Она не помнит, как уснула, забилась нервным, беспокойным сном…

Зайнаб во сне вдруг вздрогнула, вскрикнула, вскочила в постели. Глаза ее были широко открыты, их испуганный взгляд был направлен в темный угол комнаты. Она все дрожала, не понимая, что с ней происходит, старалась высвободиться от того, кого не было с ней в постели. Она стонала, тянулась к шее, к груди, животу, порывалась высвободиться из объятий какого-то скользкого, мерзкого существа. Она содрала с себя ночную рубашку, разорвала ее в клочья и бросила к ногам.

Она была в бредовом состоянии. Подсознание ей подсказывало, это змея-искусительница опять приползла к ней в постель, напала, стараясь зажать ее в свои тугие извивающиеся кольца, подмять под собой и задушить. У этой змеи почему-то голова была Али, которого она вчера встретила у реки. Когда она порывисто потянулась к нему, он виновато обернулся к ней спиной, стал отступать. Она вся задрожала, боросилась перед ним на колени, умоляя, чтобы он остался; встала, подобрала с пола шаль, накинула ее на плечи и пошла за ним. А он, краснея, пряча от нее полные слез глаза, все отступал. Наконец, рванул изо всех сил, пустился в темноту…

Зайнаб погналась за ним, легко вскочила на подоконник, створки окна окрыла настежь, выпрыгнула во двор и рванула за ускользающей тенью Али в спящую ночь.

Тихая весенняя ночь. Под лучами полной луны на травах и цветах дрожат радужным цветом миллиарды больших и малых росинок. Зайнаб в белоснежной шали на плечах, белой молнией носилась по ячменному полю, поднимая в небо миллионы радужных бусинок. Она, бледная, с широко открытыми глазами, зовя Али, просила, умоляла, чтобы он ее подождал, за ним носилась по зеленому морю ячменя. Она в поле ячменя, как в бреду, металась из стороны в сторону. Море ячменя, сладко спящее под матовым светом луны, встревоженное громкими криками мольбы Зайнаб, вдруг зашевелилось. По его мягким зеленым волнам, еле касаясь их, прошелся ветер, поднявшийся с реки. Зеленое море зашуршало, зашевелилось, гоняя над собой огромные волны. Оно устремлялось к алеющему горизонту, плавно переходящему в сизый небосклон.

Раба страстей на зеленых волнах понеслась в его зияющую глубину. На ее груди весела, блестящая при лунном свете, огромная змея-искусительница, душа ее в своих кольцах. Чтобы унять жажду неги, высвободиться из ее объятий, она бросилась в прохладу его волн. Там сама, извивалась как змея, проскользнула, пронеслась вдоль и поперек зеленого моря ячменя. Она истомно кричала, дрожащими руками царапала себе грудь, терзала свою плоть, кусалась, стонала, в агонии каталась в ячмене.

Объятия тугих колец змеи, затягивающиеся на ее ногах, пояснице, груди, шее становились все туже. Ей становилось трудно дышать, она задыхалась. Змея порциями впрыскивала яд в самые восприимчивые части ее тела. Яд, постепенно действуя, медленно усыплял ее разум, сводил ее с ума, закидывал в жернова вулкана. Грудь покрылась капельками блестящего пота; ее стало знобить и колотить; в животе усиливалась горечь отравления, глаза, спрятанные за паутиной тумана, перестали видеть, уши различать шумы и шорохи таинственной ночи. Сила невидимой страсти сводили ее с ума. Она истомно стонала, каталась по зеленому полю. Вдруг вскочила, вставая и падая, по полю пронеслась кругами, сужая их к середине поля. С мольбой Али вскочила, вновь пронеслась по полю.