Цыкнув, лезу за кошельком, вспомнив, что у меня нет при себе налички и снова гляжу на гадалку, которая невозмутимо достает новенький Айфон последней модели, прочитав мой ответ на лице и говорит:

— Ладно, на карту по номеру кидай.

В общем, вернулась домой с пятирублевой заговоренной монеткой, завернутой в яркий платочек и чувством, что я полная дура. В принципе, от правды недалеко. Запихнув монетку в ближайший мамин горшок с фиалкой, как наказала цыганка, зарыла землей, отправившись жечь платок на кухню над раковиной. Пока догорал шифон, выделяя неприятный запах с темным дымом, успела поставить чайник, припоминая, где мамин лыжный костюм, в котором она ходит на слежку.

— Лилька… кхе! Ты решила нас отравить или накуриться отравой, именуемой кальян, которую так любит твоя маман? — в нашу просторную светлую кухню вплыла Антона Васильевна, размахивая томиком «Война и мир», разгоняя едкий дым. В глазах слезилось, пришлось даже окно распахнуть. Понятия не имею, что за ткань, но уже верю в проклятие. Оно явно пыталось нас убить, потому у меня даже в горле запершило от неприятного аромата.

Моя интеллигентная, во всех смыслах, бабушка — член союза журналистов СССР и человек старой закалки, задумчиво оглядела светлые шкафы, стены и бытовую технику. Остановившись на мне взглядом. Ее взор прошелся по моему мягкому свитеру и узким джинсам, отчего бабуля презрительно выпятила губу, недовольно опустив изящные очки для чтения на нос.

— Опять в штанах? Ты так никогда не выйдешь замуж, Лилия!

Закатила глаза, хватая свою любимую большую кружку, наливая ароматного травянистого чая с мятой и малиной, прикрывая на секунду глаза от удовольствия. Бабушка рядом зашуршала, доставая из шкафа сладости, отчего я мгновенно открыла глаза, голодным взором покосившись на овсяное печенье.

— Сначала обед, потом сладкое, — строгим, как в детстве голосом заявила Антонина Васильевна, изящным движением перекинув на другое плечо край желтого шелкового шарфика, пригладив домашний брючный костюм.

Когда твоя бабуля большую часть своей жизни писала оды партии, вольно-невольно отложился отпечаток на ее сознании. Она очень тяжело перенесла девяностые и развал союза. Для тех, кому жизнь казалась стабильной, неожиданно пришлось столкнуться с суровой реальностью. Подозреваю, она все еще скучала по старым временам, хоть постоянно твердила, что рада тому, что журналисты теперь в свободны в своих высказываясь — в пределах разумного.

— Бабушка, — вздыхаю тяжело, тяня руку к вазочке, но меня шлепнули по руке. — Одну то можно.

— Нельзя, — отрезала, кивая на большой холодильник, — там борщ, доставай, ешь. Нечего лицо кривить.

— А готовил кто? — с сомнением спрашиваю, придвигаясь бочком по столу, добираясь до дверцы и открывая ее. Н-да, негусто. В большой кастрюле борщ, рядом валяется вялая морковина, чуть тронутый плесенью кусок сыра и десять яиц в коробке из магазина со вчерашнего дня. В нашей семье три женщины, и ни у одной руки из правильного места не растут.

— Я, — гордо заявила бабушка. Затем как-то стушевалась, дернув нервно пуговицу на тщательно отглаженной светло-серой блузке. — Правда, поджарка сгорела.

— Совсем? — обреченно уточняю, отдергивая руку от яркой красной кастрюли, косясь в сторону задумчивой бабули.

— Да, в общем, свари себе яйца, — махнула рукой, чинно отпивая из небольшой кружечки чай. Из того самого сервиза, который по особым случаям в серванте хранится. На мое красноречивое выражение лица невозмутимо сказала:

— Нечего ему в шкафу пылиться. Двадцать лет стоял, пора на благо общества поработать. Тем более, у меня сегодня гости. Мои подруги из литературного клуба.

А ну да, пять старушек рассядутся на диване в нашем зале, будут обсуждать творчество Есенина, Лермонтова и параллельно сплетничать о том, чья дочь или внучка добилась большего успеха, меряясь удачностью замужества или женитьбы своих родных. В очередной раз воздеваю глаза к потолку, хватая кусок сыра и придирчиво разглядываю его, решая, что плесень — это не вредно.

— В любом случае меня сегодня не будет. Дела, — коротко отвечаю, напоровшись на заинтересованный взор таких же светло-карих глаз, как у меня и мамы.

«Начинается», — вздыхаю про себя, едва бабушка открывает рот:

— На свидание идешь?

— Типо того, — уклончиво отвечаю, хватая нож, принимаясь остервенело нарезать сыр.

— Прекрасно, — постукивает пальцами по гладко столешнице бабушка, вздыхая. — Надеюсь, хотя бы своего кавалера от нас прятать не будешь. А то твоя чертовка мама, умудряется это делать уже несколько лет, не признаваясь, кто нам путевки оплачивает и такие подарки с букетами шлет.

Вот да, мне тоже любопытно, однако мама моя конспиратор похлеще любого шпиона разведки. Мы безуспешно пытаемся ее поймать. А она очень успешно прячет любые улики, ни разу не проболтавшись с кем задерживается с работы и у кого проводить выходные. Приезжет домой счастливой, с неизменным букетом фиолетовых орхидей и очередной фиалкой в горшке.

Их мама просто обожает, наверное, потому ее зовут Виолетта, что означает «фиалка». Этих цветов у нас, как грязи, можно открывать магазин. Но мама свою комнату и коридор превратила в оранжерею, следя тщательно за каждым. Не знаю, какой мужчина делает такие подарки, но выглядит крайне романтично.

— Да ладно, бабуль, ты же сама одинока, — фыркаю, откусывая сыр и запивая чаем, стянув все же печеньку из-под носа насупившейся бабушки, поджавшей подкрашенные губы.

— Бабушка уже не в том возрасте, чтобы о мужчинах думать, — приосанивается, складывая на коленях руки, скрестив ноги в лодыжках точно леди.

— А Семен Семеныч тогда почему у нашего порога отирается каждый день, едва ты на свою пробежку собираешься, — усмехаюсь, вспоминая веселого усатого соседа, явно неравнодушного к моей бабуле. Та прямо рдеет на глазах, точно яблочко наливное, погрозив мне пальцем с идеальным маникюром, пригладив свои рыжевато-медные волосы с серебристыми нитями седины.

— Но-но, нечего тут. Мы просто общаемся. Как добропорядочные соседи, — отвечает невозмутимо, снова хватая кружку.

Ага, соседи. Нашла кому сказки рассказывать в двадцать четыре года. С ними у нее всегда проблемы были. Максимум могла гимн спеть, чтобы я точно заснула. Или перечислить все съезды КПСС с 1952 по 1990 год со всеми членами, принявшими в нем участие. Работало лучше любых сказочных историй — засыпаешь на первом десятке фамилий.

Хмыкаю, утыкаясь в кружку, принявшись слушать вполуха заунывную бабушкину речь о безобразии, творящемся на ТВ. Она опять пересмотрела новостей, отчего решила сменить быстро тему с соседа на распущенность государственных телеканалов. Собственно, я была не против.

После обеда отправилась к маме искать костюм. Пока разбирала ее бардак в шкафу, дважды созвонилась, уточнив его точное месторасположение. Моя мама даже вопросов не задала для чего он мне и что за встреча в восемь вечера, лишь пробубнив привычное:

«Не вздумай во что-то вляпаться, дочь. И шарф замотай хорошо, на улице холодно. В подвалы не лазь, возьми с собой мой шокер, перцовый баллончик, а лучше бабушкину биту. Она самая действенная. Я ею как-то от маньяка отбилась, пришлось потом правда долго объясняться перед полицейскими…»

Ничего нового, но маму исправно послушалась. Небольшой шокер сунула в карман куртки, баллончик в рюкзак. Уже в коридоре натягивая зимние ботинки, вспомнила про биту, крикнув:

— Бабуля, а где бита?

— В кладовке посмотри, рядом с веником, — отозвалась бабушка, отчего чертыхаясь, расшнуровала первый ботинок, бросив второй и потопала, шурша штанами от костюма к кладовом, находящейся в конце коридора, неподалеку от ванной с туалетом. Отыскав среди пыльного хлама, старых игрушек и парочки советских фотоаппаратов, нужную вещь, закинула ее на плечо, прошагав обратно.

— Лилька, только отзвонись, если задержишься! — крикнула бабушка, когда я уже была на пороге, гремя ключами, поправляя лямки потяжелевшего рюкзака.

— Ладно, ба!

— И мужика домой приведи!

В третий раз закатываю глаза, громко хлопнув дверью.

Глава 3

Амир

— Сын, нам надо серьезно поговорить.

Ой, нет. Вот с этого начинаются все проблемы в вашей жизни. «Нам надо серьезно поговорить», — заявляет любовница, а через пять минут в твою голову летит сковородка, следом за парой дорогих туфель. Я люблю разговаривать, можно сказать, это мой хлеб насущный. Однако желания узнать дальнейшее продолжение отцовской фразы сдувает попутным ветром.

Тяжело вздыхаю, замечая на себе пристальный взгляд таких же темно-карих глаз, как у меня самого. Мой отец, расположившись в директорском кресле просторного зала совещаний, задумчиво хмурит брови, сцепив пальцы в замок. В отличие от меня, у него на руке только часы, скрытые под рукавом серого пиджака да золотая печатка. Выражение лица, правда, самое благодушное из всех возможных, отчего сердце немного успокаивается…

— Тебе пора жениться, — сбрасывает бомбу на голову, а я прикрываю глаза, сползая по мягкой кожаной спинке кресла, слыша тихий скрип. В голове миллион мыслей, ответы буквально язык жгут. Но там, где мое красноречие помогает выпутываться из сложных ситуаций в бизнесе и с женщинами, никаких шансов если противник — собственный отец.

— Обязательно, — киваю, решив, что согласие лучший способ избежать долгих нотаций. Брови отца приподнимаются, на лице мелькает изумление. Он будто не ожидал от меня ход конем, потому подозрительно щурится, отчего приходится продолжать развивать эту тему.

— В конце концов, пора бы задуматься о посадке детей, росте дерева, дом там разрушить, конуру для собаки построить, — взмахиваю руками для эффекта, соскакивая со своего места.

Между нами целый стол, уставленный бутылками с водой и стаканами после прошедшего совещания. Проходя мимо одного из стульев, отшагиваю в бок, задевая рукой пальму в горшке. Папа с любопытством продолжает на меня погладывать, пока сила моего убеждения начинает свою эффективную работу по обработке дорогого родителя.