— Ничего! — Пьяно ответила она. — Все замечательно!

— Почему ты не дома? Где ты была?

— Гуляла! Целовалась!

— С кем?

— С девушкой!

— Я потрясена. Так, ладно, давай в горячий душ и спать, — я подошла к Аньке и взяла ее за руку.

Она вырвалась.

— Не хочу! Я здесь буду. Здесь так хорошо… — и она снова уронила голову на руки.

— Всю ночь собираешься так провести?

— Ага! Мне так нравится. Вот посижу — посплю — никому не мешаю…

— Анька, перестань! Тебе нужно согреться и снять джинсы. Простыть хочешь?

— Хочу! И умереть!

— Дура! — Я снова попыталась поднять ее, но Анька яростно вырывалась:

— Оставь меня!. , я здесь…

Вмешалась Зулька:

— Ириш, не трогай ее.

— Зулька! Ты посмотри, эта балда купалась в Енисее! Заболеет заплево!

— Разберемся. Ты иди в комнату.

Я нерешительно посмотрела на Зульку.

— Иди, мы сами тут.

Я нервно дернула плечами и ушла. Войдя в комнату, я рухнула на постель, злясь на Аньку, испортившую нам последнюю ночь.

Дверь распахнулась и появилась Зулька с Анькой на руках. Анька послушно качалась в Зулькиных объятиях и не вырывалась.

— У-у-у! Полетели! — Стебалась она.

Зулька опустила ее в кресло и принялась сооружать на полу постель. Рядом с нашим диваном.

Я фыркнула и отвернулась, не желая больше наблюдать этот фарс.

Я слышала, как Зулька укладывает Аньку, подающую пьяные реплики, выключает свет, потом она перелезла через меня и легла у стены. В темноте я видела светлое пятно ее лица. Она тихо поцеловала меня.

— Все хорошо, Ириш. Спи… И я действительно уснула.

Разбудило меня что-то, не сразу мной осознанное. Я открыла глаза. В комнате было уже светло.

Анька сидела на своем матрасе, на полу. Увидев, что я проснулась, она потянулась ко мне и поцеловала в обнаженное колено. И я поняла, что разбудил меня поцелуй.

Я резко спрятала ноги под простыню. Зулька, похоже, спала. Анька вновь потянулась ко мне.

— Прекрати! — Прошептала я.

Анька взглянула на меня и, резко упав на мат рас, отвернулась и замерла. Я тоже отвернулась, прижавшись к Зулькиной спине. И уснула.

Проснулась я одна в комнате. На кухне слышались голоса, Зулька, видимо, кормила Аньку завтраком. Я не стала выходить и продолжала лежать. Вскоре голоса переместились в коридор, потом стихли.

В комнату вошла Зулька. Увидев, что я не сплю, она улыбнулась ласково и, подойдя, села рядом на постель.

Где Анька? — Спросила я.

— Она ушла.

— Слава богу!.. Как она разозлила меня этой выходкой!.. Зулька… если говорить о выборе, то я его сделала. Я тебя выбрала.

Зулька перестала улыбаться.

— Зуля?..

— Выходи за меня замуж! Я рассмеялась:

— Сначала помолвка!


Теперь мне было не отвертеться. Но я согласилась на это мероприятие из чистого любопытства.

Зулька же была очень серьезна и даже, я бы сказала, торжественна.

Мы купили кольца, и акт нашего полюбовного договора состоялся. В часовне Зулька поставила две свечи перед иконой и, взяв меня за руку, стояла, глядя на Богородицу, о чем-то явно разговаривая с нею. Я чувствовала себя праздным туристом. Потом мы ушли от людей и целовались. Не обращая внимания на мои протесты, Зулька подняла меня на руки и несла по аллее, пока не показались прохожие.

Она была счастлива. Вечером она уезжала.

Поезд отходил в одиннадцатом часу. Было уже темно, и мы смело стояли на людном перроне, не выпуская друг друга из объятий. Я боялась, что мне придется успокаивать Зульку, но она даже не плакала. Она тихо шептала мне наставления беречь себя, говорила, что все будет хорошо! И, что все — будет! — у нас.

Объявили окончание посадки.

— Зулька… тебе пора.

Она сильно прижала меня к себе:

— Я люблю тебя! — И запрыгнула на подножку. Проводница закрыла двери, и поезд медленно двинулся.

Зулька прижалась лицом к стеклу, пытаясь разглядеть меня на темном перроне, и вдруг разрыдалась.

Поезд набирал ход. Я двинулась за ним, мне за хотелось броситься к Зульке и снова обнять ее, но ее искаженное плачем лицо и руки, прижатые к стеклу, безжалостно уносило прочь.


Неожиданно пошел дождь и смешался на лице с моими слезами.

Я не догнала поезд, он скрылся за поворотом. На перроне уже никого не было. Я постояла и, закурив сигарету, медленно двинулась, чувствуя, как мне больно уходить в обратную от движения поезда сторону. Я не понимала, куда мне идти… Город был чужим.

Полночи я провела в Сети, а потом, почувствовав сильную усталость, пошла к Инге, думая поспать немного.

Я открыла дверь и вошла в квартиру, где еще несколько часов назад мы жили с Зулькой… Вернувшаяся с дочерью Инга спала. Я прошла в другую комнату и, не раздеваясь, упала на диван. И промучилась до утра, так и не уснув. Спать без Зульки я не могла.

Только рассвело, я, чувствуя себя разбитой, по кинула Ингину квартиру, оставив ключи на тумбочке.

Ощущение покинутости и бездомности было невыносимо. Я поехала в Светлый.

Анька была одна.

— Анька, мне паршиво… Что я наделала?.. Она так рыдала…

Анька слушала меня и молчала. А потом осторожно принялась ласкать меня, но мне было больно от ее прикосновений. Я вспоминала Зулькины руки и не хотела Анькиных…

А потом я трахала ее и плакала…

Первого сентября мы закрывали с Тошкой клубный сезон. С нами были еще Тошкин друг Виталя и какая-то девица, имя которой пролетало мимо моего сознания всю ночь.

Я отчаянно надиралась водкой, курсируя от бара до танцпола и обратно, но никак не могла утонуть в алкогольном трансе, только обжигала вены, все сильнее безумствуя в танцах.

К концу ночи я заказала «Адреналин».

Я танцевала, и какими-то волнами от моего танца разбрасывало прочь других танцующих, и я оказалась одна, словно в ведьмином круге.

На последних аккордах я разревелась, закрыв лицо руками, и услышала аплодисменты.

Идиоты!

Под утро нам вежливо объявили, что клуб закрывается. Мазохистски желая быть одной и скоро-рассеянно распрощавшись с Тошкой и его компанией, я шла по медленно просыпающемуся городу, а в виски стучало: «Адреналин… адреналин… бьет по глазам… бьет по глазам… бьет… «

О, господи! Что я натворила…


Как только Зулька вернулась в Уфу, на меня обрушился шквал ее телефонных звонков. Зулька ждала моего ответного визита. Я горячо обещала приехать, но просила подождать хотя бы месяц, чтобы привести в порядок свои финансы. Правда, именно это мне еще ни разу не удавалось. И я звонила в Киев. А по вечерам неслась в чат, чтобы встретить Ее… И, встречая Зульку бессовестно тормозила с ней, потому, что не могла оторваться от Чуды.

Я приходила на службу уже к полудню и, помаявшись, набирала Чудин номер.

— Алло, — слышала я сонный голос.

— Доброе утро, — пыталась я нежно улыбаться в трубку. — Разбудила? Извини…

— О, господи! Ты бы еще раньше позвонила! Мы спим еще!

— Ну, извини. Я перезвоню!

Я выкуривала серию сигарет и снова кидалась к трубе.

— Привет! Проснулись?..

— Проснулись.

— Как настроение? — Ласково шелестела я в трубку и слышала в ответ капризно-недовольный голос:

— Хорошее настроение! Если б еще не будили в такую рань.

— Да, промахнулась я что-то со временем. А хочешь песню послушать?..

— Какую еще песню??

— Ну, просто песню, — и я, не дождавшись ответа, нажимала «плэй» на магнитофоне, прижимая трубку к динамику. На том конце трубы ошарашенно молчали, но слушали.

— Понравилось?

— Понравилось. Ну все, мне на работу собираться надо! Пока! — И она первая вешала трубку.

А потом звонила Зулька и стонала от тоски по мне. Что стало уже слегка доставать…

Однажды случился забавный эпизод с этими звонками.

Я зарядила утром Чуде песню «Снайперов» «Дым». Она вежливо выслушала, а потом даже отозвалась парой фраз. Через несколько часов позвонила Зулька и, исчерпав весь запас нежных слов, вдруг запела. Куплет из «Дыма». Тот самый. А вечером, в чате, я рассказала об этом Чуде, и она вдруг ответила, что год назад пела те же самые слова Нике… Хех.

Так прошел месяц, и ни в какую Уфу я так и не поехала. Да, честно говоря, и не собиралась…

С площадей, припорошенных желтой листвой, уже исчезли летние кафе, и город стал прозрачным. Было еще тепло, но солнце остывало вместе со мной…

Зулька грозилась приехать сама, а ее стенания раздражали уже конкретно, иногда я срывалась и обвиняла ее в беспардонном эгоизме. И все чаще стала проводить вечера в пивных посиделках с Ингой.

Она приходила с пивом ко мне на службу, и мы никуда не шли, одурманиваясь никотином и объедаясь философским трепом до тошноты.

— Тебя любят, — утверждала Инга.

— Какая такая любовь? Все только «Дай! Дай! Дай! «. А отдавать никто не хочет… Я же не бочка бездонная!

— Э-э-эх! Вот так всегда — нас любят те, кого не любим мы, а мы любим тех, кому мы не нужны.

— Ну, не знаю… Не в этом дело… Просто не умеем мы любить, вот и все!

— А что такое любовь?

— Хм… любовь — это свет, — выдавала я, упиваясь нетрезвой мудростью, — Ну просто светишь, потому что наполнен любовью, светишь всем, понимаш?? И ничего взамен не только не требуешь. Но и не просишь… даже!

— Это, наверное, не та любовь.

— Что значит, «не та»? — Я почувствовала легкое раздражение от Ингиного упрямого нежелания принять как аксиому мои мудрые выкладки. — Любовь, она одна! Все другое — не любовь!

— А что же? — Инга никогда не выходила из своего ровного состояния полутранса. И голос не повысит, и не жестикулирует отчаянно, как я. Как корова после дойки.

— Блииин!!! Да все, что угодно! Все, что угодно, только — не любовь!! Любовь с большой буквы, на стоящая! Не привязки, не зависимость, не само утверждение! Блинкомпот!

— Это какая-то неземная любовь.