Мы выходим на улицу и пробираемся сквозь толпу веселых туристов. Такое впечатление, что мы оказались на Таймс-сквер в канун Нового года. Над нашими головами с красивых кованых балконов свешиваются полуодетые и абсолютно пьяные мужчины и женщины. Чтобы привлечь к себе внимание, они бросают на прохожих горсти разноцветных бус. Если это не помогает, женщины используют способ посильнее — демонстрируют обнаженную грудь. Мужчины не столь деликатны, они просто спускают шорты.

Возможно, я выпила недостаточно бурбона, чтобы по-настоящему оценить Бурбон-стрит, потому что все происходящее здесь кажется мне не более сексуальным, чем Национальная конвенция Республиканской партии. Однако похоже, Оуэну это место нравится. Он обнимает Кейт за талию, но его взгляд блуждает по сторонам. Моя подруга решает, что нам нужно по-настоящему окунуться в веселье, и ныряет в лавку, чтобы купить бусы. Я жду ее на тротуаре возле магазина и слышу, как она торгуется — хочет купить три упаковки бус за пять долларов. Оуэн стоит рядом и тоже ведет переговоры.

— Нравится? — спрашивает его крупная девица, задирая коротенькую футболку с надписью «Штат Флорида», обнажающую грудь размера приблизительно 36 Д.

— Как это может не нравиться? — отвечает Оуэн.

Вертихвостка подходит и прижимается соблазнительными бедрами к его плоской заднице. Нашего магната это не обескураживает. Он даже не отстраняется! И когда она берет его руку и кладет на свою обнаженную талию, на лице Оуэна появляется жизнерадостная улыбка.

— Ты классный, — говорит девица.

— Ты тоже, — улыбается он.

Я понимаю, что мы в Новом Орлеане. Здесь все моральные принципы следует оставлять в аэропорту или, как в нашем случае, в салоне частного самолета. Но у меня возникает неприятное ощущение, что Оуэн переходит все границы. Одно дело — наблюдать за подобной сценой, и совсем другое — с энтузиазмом в ней участвовать. Если он влюблен в мою подругу, разве он не должен любоваться ею одной?

Сияя улыбкой и размахивая над головой оранжевыми бусами, из магазина выпархивает Кейт.

— Дорогой… — зовет она. И видит: ее «дорогой» обнимается с дородной молодухой. У Кейт вытягивается лицо.

Оуэн и мисс Штат Флорида так наслаждаются обществом друг друга, что ему требуется целая минута, чтобы освободиться из ее объятий. Она смачно целует его напоследок и уходит. Оуэн провожает ее взглядом.

Кейт занимает освободившееся место.

— Тебе нравится Новый Орлеан? — непринужденно спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал весело.

— Ага, — отвечает он. Похоже, этот скоротечный флирт вовсе не смутил Оуэна. Мужчины никогда не усомнятся в своей непогрешимости! Вот и он даже не догадывается о том, что ему следует устыдиться. И Кейт не собирается стыдить его. Она скорее предпочтет найти оправдание такому вероломству, чем признать, что любимый разочаровал ее.

Мы идем в «Презервэйшн холл» — Оуэн хочет еще послушать джаз. Перед входом натянута лента — ведь сегодня воскресенье, но Оуэн шепчет что-то вышибале на входе, и мы тут же оказываемся внутри. Наше пребывание тут совсем недолгое — Оуэн жаждет сменить обстановку. Имы возвращаемся в лимузин, который везет нас в аэропорт.

Пока самолет набирал высоту, Оуэн успел сделать пять звонков и пролистать три бизнес-отчета. Потом встал и потянулся — ему опять нужна смена деятельности.

— Дорогая, давай немного вздремнем, — произносит он и направляется в спальню. При этом он совсем не выглядит усталым.

Моя подруга идет за Оуэном. Ее рука лежит у него на заднице. Я пытаюсь вспомнить, сколько раз они уже «дремали» сегодня. Что ж, по этому поводу могу сказать лишь одно — Кейт и Оуэн вносят посильный вклад в увеличение среднестатистических показателей сексуальной жизни американцев.

Рассказать Брэдфорду о ленче в Новом Орлеане мне так и не удается, потому что в течение трех последующих дней мы почти не видимся. Он рано уезжает и поздно возвращается, а в один из вечеров, когда мы могли бы побыть вместе, я готовлюсь к очередным съемкам. Я придумала, как преподнести новоорлеанский рецепт, и все вышло очень здорово. Но, судя по всему, на данный момент в нашем доме хороших новостей больше нет.

Брэдфорд снова спит в нашей спальне, но это ничего не меняет. Каждый из нас занимает свое постельное пространство, и в тот единственный раз, когда я нарушила границу и собиралась совершить примирительную вылазку, мой жених спал. Или притворялся, что спит.

В четверг утром я звоню в офис Брэдфорда. Мне кажется, мы могли бы устроить себе романтический ужин и забыть о той ссоре. Но секретарь даже не соединяет меня с ним.

— У босса совещание, — говорит она извиняющимся тоном, — очень важное. Я действительно не могу беспокоить его.

Я вешаю трубку и вдруг чувствую, что не на шутку встревожена. Впервые Брэдфорд распорядился, чтобы его не соединяли ни с кем, даже со мной.

Ладно, к черту его, он сам виноват. Или все же я? Как-то утром я попыталась извиниться перед Брэдфордом. Но когда он спросил: «За что?» — я поняла, что не знаю. Я не могу просить прощения за то, что у меня есть важная работа и бывший муж. Хотя мне очень досадно, что важная работа и бывшая жена есть у Брэдфорда.

После школы я помогаю Дилану приготовить домашнее задание, а потом мы идем в закусочную. Проглотив гамбургер и сыр, он отправляется к автоматам с видеоиграми. На домашнем компьютере у него почти такие же, но ему почему-то гораздо интереснее играть, бросив в автомат монету в двадцать пять центов.

Вернувшись домой, мы смотрим программу о созвездиях по каналу «Дискавери», и Дилан засыпает у меня на коленях. Почему бы нам просто не выйти на улицу и не посмотреть на звезды? Может быть, завтра вечером я вынесу одеяла, мы позовем Брэдфорда и отыщем в небе Большую Медведицу…

Я с трудом перетаскиваю сына в кровать и включаю ночник с картинками из «Гарри Поттера». Такие же на его пижаме и простынях.

Сама я не собираюсь спать и отправляюсь на кухню, чтобы просмотреть гору скопившихся журналов «Нью-йоркер». Но почему-то сегодня даже комиксы Роза Часта не поднимают мне настроение. Я то и дело смотрю на часы. Брэдфорд приходит домой после одиннадцати. Вижу, что он очень устал.

— Поешь что-нибудь? — спрашиваю я, надеясь вернуть наши отношения в прежнее русло.

— Нет, спасибо, я перекусил в офисе, — говорит он. — У меня был длинный день.

— Я заметила. — Надеюсь, что в моем тоне больше сочувствия, чем раздражения.

Брэдфорд снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Галстук свободно болтается на шее — это для него необычно, — а белая немнущаяся рубашка «Брукс бразерс» вся в складках.

— У меня новости, — говорит он. — Ты только не расстраивайся. В субботу я улетаю в Гонконг.

— В Гонконг?

— Это деловая поездка. В тамошнем филиале компании важные преобразования.

— На сколько ты едешь? — спрашиваю я, кусая губы. Конечно, лететь туда очень долго, но, я надеюсь, пребывание там будет недолгим.

— На три месяца, — тихо отвечает Брэдфорд. Я сажусь и смотрю в открытый «Нью-йоркер».

Буквы расплываются у меня перед глазами. Я не стану напоминать Брэдфорду, что купила билеты на «Мадам Баттерфляй» на следующую неделю. В любом случае это был плохой выбор. По-моему, как раз в этой опере главную героиню бросает любовник, и она убивает себя.

— Три месяца — это большой срок, — осторожно замечаю я. Я не буду сейчас вспоминать о Джеймсе, просто не буду, и все. И не стану проводить аналогий: все мужчины оставляют меня и уезжают во всякие экзотические места.

— Это бизнес. Хороший шанс для меня. Я довольно долго думал над этим.

— Правда? Ты никогда не упоминал про Гонконг.

— Уже несколько недель мы обсуждаем это на работе, — говорит он, засовывая руки в карманы. — Сначала я отказался. Но потом решил, что, если мы побудем некоторое время порознь, это может пойти нам на пользу.

— Или навредить.

— Я ни в коем случае не рассматриваю это как расставание, — продолжает он.

Я тоже не думала об этом. Пока до меня не дошел смысл его слов.

Замираю на месте. Может быть, если не двигаться, моя картина мира не перевернется вверх ногами.

— Мы всего лишь немного повздорили из-за какой-то глупости, — мягко говорю я. — У многих так бывает. И это не значит, что ты должен скрываться от меня в Гонконге.

Брэдфорд подходит и кладет руки мне на плечи.

— Я не убегаю. И не собираюсь скрываться. — Он пытается улыбнуться. — Гонконг — не Патагония.

— Это почему?

Он убирает руки и вздыхает:

— Сара, пожалуйста, мы снова вернулись к тому, с чего начали. Тебе придется научиться доверять мне.

— Я не почувствовала особого доверия ко мне, когда ты выражал недовольство по поводу Джеймса и Керка, — говорю я, но потом понимаю, что мы снова начинаем прежний спор. Поэтому, смягчившись, добавляю: — Я по-прежнему люблю тебя.

Брэдфорд ничего не отвечает, только нежно целует меня. И когда поцелуй повторяется, я готова раствориться в нем, в его объятиях. Чувствую, как все преграды между нами тают. Брэдфорд лихорадочно расстегивает мне блузку и начинает целовать в шею. Я оказываюсь прижата к кухонному столу… Конечно, это не алюминиевая раковина и мы не на высоте тридцать тысяч футов, но все равно мне очень нравится.

Глава тринадцатая

— Значит, ты занималась с Брэдфордом любовью после того, как он сообщил тебе об отъезде? — удивляется Берни.

Воскресное утро. Я сижу у нее в комнате, и с потолка на меня смотрит солнце.

— После того как он сказал мне, что уезжает в Гонконг, — уточняю я.

— Ты думаешь, он вернется? — спрашивает Берни, автоматически складывая крошечные детские футболки. — Я так поняла, он уехал не навсегда. А как вы расстались?