– Да, сударыня, это уж так, и хотя история с вуалем случилась уже давным-давно и с тех пор прошло несколько веков, но подтвердится и теперь, стоит только попробовать. Если у парня есть зазноба, то он должен украсть у нее вуаль, можно и косынку, и девушка никогда не забудет его. Она будем думать о нем днем и ночью, и не сможет выкинуть его из головы, но только этот вуаль надо непременно украсть.

Все это сказал старый крестьянин в шерстяной куртке и коротких чулках горца. Он только что кончил рассказывать одну из легенд, которыми богаты Альпы, и теперь с торжественной серьезностью передавал связанное с этой легендой народное поверье. Его слушали – молодая девушка и полувзрослый мальчик с большим вниманием следили за удивительной историей, тогда как два господина, расположившиеся несколько поодаль на зеленом лугу, относились к рассказу довольно равнодушно. Старший из них, пожилой господин с седыми волосами и приветливыми, благодушными чертами только улыбался, тогда как на лице молодого ясно выражалась самая ядовитая насмешка.

– Послушайте только эту ерунду, коллега, – вполголоса произнес он. – И ведь этот человек говорит тоном непоколебимаго убеждения! Как еще далеко этому народу с его суевериями до яркого света разума!

– К чему тут горячиться, дорогой Норманн? – спокойно возразил пожилой господин. – Оставьте народу хоть чуточку поэзии, которая выражается в его легендах и обычаях; ведь больше ее решительно нигде нельзя найти.

– Да и незачем, – проворчал Норманн. – В жизни можно обойтись и без нее.

– Смотря когда… в двадцать лет об этом думают иначе. У меня тоже были поэтические грешки юности, я даже писал стихи. Не приходите, пожалуйста, в ужас, эти стихи посвящались моей тогдашней невесте, ставшей потом моей женой. В подобных случаях даже люди науки берутся за лиру. Впрочем, вы еще никогда не занимались этим?

– Я? Помилуйте, профессор!

– Пожалуйста, не сочтите это за обиду, – засмеялся Гервиг, – вас никто в этом и не заподозрит. Ну-с, Дора, ты наслушалась, наконец, всяких чудесных историй?

Последний вопрос был обращен к молодой особе, которая в эту минуту подошла к нему. Это была молодая девушка лет двадцати, очень миловидная, которой чрезвычайно шел темно-синий костюм туристки. Из-под легкой войлочной шляпы с голубым вуалем выглядывало розовое личико с ясными карими глазами и двумя прелестными ямочками на щеках, придававшими ему плутоватое выражение. От всего ее существа веяло счастливой веселостью и задором, свойственными только молодости.

– Ах, папа, я так люблю болтать с этими людьми, – ответила она, – а когда Сепп начинает рассказывать свои легенды, то всегда находит во мне благодарную слушательницу. Разве здесь не прекрасно? Посмотри-ка, как восхитительно лежит там внизу наш Шледорф, как сверкает озеро на солнце. А там, на вершине, вероятно еще красивее, там можно смотреть поверх гор и видно далеко кругом! Я еще никогда не была там, но сегодня мы непременно взберемся наверх. Правда, Фридель?

Она обратилась к мальчику, который также был одет в городской костюм, но потертый вид последнего доказывал, что мальчик не принадлежал к их обществу. Фриделю было лет тринадцать-четырнадцать; он был высок ростом, но худощав и тщедушен. Густые белокурые волосы падали на бледное лицо, имевшее очень болезненный вид. Большие голубые глаза, окруженные темными кругами, не имели того веселого, жизнерадостного выражения, которое сверкало в глазах молодой девушки. Наоборот, они смотрели грустно, но, тем не менее, засветились при упоминании о чудном виде с вершины горы. Мальчик, вероятно, принадлежал к тем несчастным детям, которые растут в темных дворах без света и воздуха, жизнь которых не согрета ни одним солнечным лучом. Он бросил полуиспуганный, полувопросительный взгляд на профессора Норманна, который равнодушно проговорил:

– Конечно, мальчик тоже пойдет с нами. Кто же иначе понесет вещи?

– Я, во всяком случае, останусь здесь, – заявил Гервиг. – Последняя часть пути мне кажется очень трудной, и говорят, до вершины еще добрый час ходьбы. Вы без сомнения не откажетесь взять мою дочь под свое покровительство, милый Норманн?

Молодая девушка, по-видимому, была вовсе не в восторге от навязанного ей спутника. Откинув голову назад, она насмешливо проговорила:

– Но ведь профессор Норманн совершенно равнодушен к красивым видам.

– Что же делать, раз у меня нет способности любоваться красотами местности? – последовал довольно нелюбезный ответ.

– Зачем же вы тогда вообще путешествуете?

– Для научных исследований, больше ни для чего.

– Вам совершенно незачем так выразительно подчеркивать это, – расхохоталась Дора. – Я вовсе не подозреваю вас в том, что вы собираетесь отправиться на поиски вуаля, как тот молодой охотник, о котором только что рассказывал Сепп. Вы ведь слышали?

Профессору, очевидно, не понравилось, что осмеливались шутить с ним, и он чопорно выпрямился.

– Может быть, вы лично еще находите удовольствие в детских сказках, я же, к сожалению, не могу разделить его, – произнес он, отходя в сторону к большой скале, и, сняв с камня мох, стал внимательно рассматривать его.

– Фу, как немилостиво! – вполголоса насмешливо проговорила Дора. – Папа, на этот раз ты подцепил ужасно нелюбезного спутника.

– Да, любезным Норманна назвать нельзя, – согласился Гервиг, – он очень даже добросовестно старается доказать обратное. Надо видеть его с глаза на глаз, чтобы узнать его истинную натуру. Я уже говорил тебе, что его научные труды имеют громадное значение, и он обладает всеми данными, чтобы сделаться известностью в своей области.

Лицо Доры ясно выражало, что совсем незначительный, но более веселый спутник был бы ей гораздо приятнее, чем эта нелюбезная будущая знаменитость.

– И нужно же ему было поселиться как раз в Шледорфе, где мы живем! – воскликнула она. – Если бы он хоть оставлял нас одних во время прогулок в гору! Нет, всегда увяжется с нами и только портит мне удовольствие своим озлоблением и бессердечными насмешками.

Отец ничего не возражал, так как в глубине души был того же мнения. Несмотря на все уважение к Норманну, характер последнего совсем не нравился Гервигу, и его часто коробили резкость и бесцеремонность молодого профессора; однако он не мог ничего поделать, когда коллега, которого он случайно встретил в Шледорфе и которого уже знал много лет, присоединился к ним.

– Видно, он мало вращается в обществе и редко бывает с людьми, – уклончиво ответил он, – Это – ученый, дитя мое, у которого в голове только наука и который не привык нисколько считаться ни с чем другим.

– Да нисколько! – рассмеялась Дора. – По его мнению, я вовсе не имела бы никакого права на существование, если бы не имела счастье быть дочерью своего отца. Я думаю, он с удовольствием усадил бы меня в какое-нибудь ущелье; если же я еще, к довершению всего, начинаю смеяться, то у него всегда бывает такой вид, как будто он собирается немедленно проглотить меня всю целиком.

Последнее утверждение было, по-видимому, не безосновательно, так как возвращающийся Норманн сделал ужасно свирепое лицо, когда свежий, звонкий девичий смех долетел до него. Профессору было лет около сорока, но на вид ему можно было дать больше. Мрачные морщины на лбу и резкая складка около рта также вовсе не служили его украшению; что же особенно портило его наружность и придавало ей почти устрашающий вид, так это густые черные волосы, торчавшие вокруг головы, как грива.

– Я думаю, нам пора идти, – кратко произнес он. – Значит, вы останетесь здесь, коллега?

– Да, останусь тут и поболтаю с Сеппом.

– Желаю вам много удовольствия при этом изучении народной поэзии; только прошу вас заранее не рассчитывать на мое сотрудничество! – сказал Норманн своим бесцеремонным тоном. – Вперед, Фридель, бери вещи! Пожалуйте! – обратился он к девушке.

Дора попрощалась с отцом, тогда как Фридель нагрузил на себя довольно тяжелую сумку, зонтик и другие вещи профессора, и затем все трое двинулись в путь. Сначала дорога шла под густыми, тенистыми елями, затем стала петлями круто подыматься вверх по совершенно открытому месту. Солнце палило все сильнее. Это было довольно трудное путешествие, но молодая девушка легко преодолевала все препятствия, свободно и уверенно поднималась в гору. Ее спутник также не выказывал никаких признаков утомления; ему только стало жарко, и он вдруг остановился.

– Фридель, возьми-ка мой плед, – сказал он и только теперь заметил, что мальчика не было позади его. – Куда же он пропал? Кажется, он опять не может поспеть за нами; вон он ползет, как улитка.

Дора также остановилась и оглянулась.

– Вам следовало его оставить внизу, – ответила она, – ему так трудно нести тяжелую сумку; этот путь слишком труден для него.

– Оставить внизу? – повторил Норманн. – Зачем же я тогда брал его с собой? Ведь не для того, чтобы доставить удовольствие ему. Он должен нести вещи; у меня вовсе нет никакой охоты таскать их в такую жару.

– Но он городской житель и не может подниматься на горы.

– Пусть учится. Четырнадцатилетний парень и не может подыматься на горы! Вон он идет, наконец, но еле передвигает ноги… Живей, Фридель!

Мальчик, действительно сильно отставший, подошел теперь к ним. Лоб его был покрыт крупными каплями пота, а лицо, несмотря на жару, было совершенно бледно; его узкая маленькая грудь дышала тяжело и порывисто. Несмотря на это, он послушно протянул руки и поймал плед, брошенный его хозяином.

Однако Дора не намерена была допускать, чтобы бедный мальчик был нагружен еще больше.

– Сядь, Фридель, и отдохни, – выразительно приказала она. – Ты ведь не можешь идти дальше. Дай мне плед, я возьму хотя бы эту толстую шаль, если она слишком тяжела для господина профессора.