Андреа Семпл

Выдумщица

Красота — это истина.

Джон Китс

1

Я бегу, я опаздываю. Этого собеседования я ждала три года — три года! Уже пять минут, как я должна быть на месте. Почему так получилось?

Ведь я же вышла из дома вовремя. Во всяком случае, вначале, когда я вышла, это было вовремя.

Потом увидела, что поползли колготки. Пришлось вернуться.

Потом мне показалось, что лицо у меня бледное, как у вампира. Поэтому пришлось положить побольше тонального крема.

Потом я решила, что надо бы сменить тампон. На всякий случай.

Потом до меня дошло, что я пропустила автобус.

И вспомнила, что надо обналичить немного денег на такси.

И обнаружила, что уличный банкомат не желает этого делать, а значит, придется выяснять отношения с банком, выдавшем мне карту.

Потом я сообразила, что превысила кредит, купив вот эти туфли, и что придется добираться на своих двоих.

Потом оказалось, что туфли, вызвавшие мое банкротство, способны переломать мне ноги. Особенно сейчас, когда я стараюсь побить рекорд по бегу на дальние дистанции, чтобы не упустить свой самый большой шанс в жизни.

Вот так.

Все это я осознала, на гиперскорости во время своего нелепого бега на каблуках.

Головной офис «Колридж Комьюникейшн», самого крупного агентства по связям с общественностью за пределами Лондона — вон он, впереди, — шесть этажей блеска и славы.

Я решаю сбросить скорость до быстрой ходьбы. Хотя это скорее не решение, а физическая необходимость.

Я торможу точно на том месте, где меня уже видно из вестибюля, и хватаюсь за какие-то черные перила.

Так, надо сделать несколько глубоких вдохов. Успокоиться, подумать о приятном. Закрываю глаза — я на пляже, мягко набегают волны, тихо колышутся пальмы.

— Не поделишься монеткой, лапуля? — открываю глаза, вижу костлявого, болезненного вида парнишку не старше шестнадцати, протягивающего мне полиэтиленовый стаканчик, наполовину наполненный медяками.

— Хм, сейчас, — говорю я, роясь в сумочке в попытке найти завалявшиеся там монетки. Времени у меня нет, но я должна набрать очки для своей кармы. К тому же вид у парня такой жалкий. — Вот, возьми.

— Какая хорошенькая, — отвечает он, выражая таким образом свою признательность за монетку самого мизерного достоинства, звякнувшую в его стаканчике.

Я смотрю, как парень, ссутулившись, отходит, и стараюсь спокойно думать о том, что у меня впереди. Всего лишь собеседование перед приемом на работу, говорю я себе, а не вопрос жизни или смерти.

С этой мыслью я поднимаюсь по каменным ступеням к вращающейся двери. За ее стеклом виден вестибюль с очень высокой, угрожающего вида стойкой, за которой, как на насесте, восседает безукоризненного вида женщина, что-то важно говорящая в телефонную трубку.

Из здания вытекает поток людей — обеденный перерыв. Я долго жду, прежде чем решительным рывком проложить курс меж вращающихся створок.

Вот он впереди, мой шанс наконец устроиться в жизни.

2

В вестибюле меня бросает в жар. В прямом смысле слова. После двухкилометровой пробежки на высоких каблуках в деловом костюме мне только этого не хватает. Просто сауна какая-то. И это перед самым собеседованием. Безукоризненная дама за стойкой, наверное, владеет психотехникой. Или она инопланетянка, и ей необходима жара, чтобы поддерживать нужную температуру крови.

Я подхожу к стойке, жду, когда она закончит разговаривать по телефону, снизойдет до меня, и разглядываю, насколько правильно наложена у нее косметика. Для равномерности тона напылен жидкий крем-основа. На скулах, вероятно, немного оттеночной пудры. Под глазами ни мешков, ни темных кругов. И тут я начинаю беспокоиться. Сама-то, наверное, выгляжу ужасно. Вообще-то косметику я накладывать умею, но сегодня утром я была сама не своя и наложила слишком много тон-крема. Да и бег на дистанцию в два километра красоты мне не добавил.

Безупречного вида дама заканчивает телефонный разговор и смотрит на меня коротким, оценивающим взглядом судмедэксперта. Возможно, у меня паранойя, но она, кажется, несколько удивлена моей внешностью. В чем дело? Может, у меня на плече птичий привет?

— М-м-м… Я — на собеседование…

— Простите? — ее удивление сменяется замешательством.

— Я — на собеседование, — повторяю я, на этот раз прилагая все усилия, чтобы речь моя была внятной.

— В какой компании?

Что значит «в какой компании»? Им что, принадлежит не все здание?

— Э… в «Колридж Комьюникейшн». Его будет проводить Сэм Джонсон.

— Вы хотите сказать Джон Сэмпсон?

Какая же я идиотка!

— Да, извините. «Вера[1] и Исполнение желаний». — Хоть свой девиз не перепутала.

Безупречного вида дама подняла телефонную трубку и нажала на кнопку. Через две секунды она произнесла:

— Джон, «Вера и Исполнение желаний».

Надо же, подумала я. Вот он какой, Джон Сэмпсон. У него даже нет времени выслушивать фразы целиком.

— Он спустится через две минуты, — произнесла безупречная дама и, подняв выщипанные брови, улыбнулась.

3

Ладно, паранойя так паранойя. Я сижу рядом с растением в рост человека, которое при более тщательном осмотре оказывается искусственным. Передо мной на столике журналы. Поборов искушение полистать «Лоск», беру выпуск «Еженедельника по связям с общественностью» и притворяюсь, что с интересом его читаю.

Черт возьми, у меня дрожат руки, а ладони влажные от пота.

Не оставь меня, моя вера. Помоги собраться. Я делаю усилие и вспоминаю все, что написала в бланке заявления. Все пункты, на которые ответила честно, те, на которые ответила честно наполовину, и те, где соврала. Но мне трудно думать последовательно.

Хорошо ли я работаю в команде и почему? Что я написала: что средний аттестационный балл у меня 2,1 или что у меня Первая категория? Был ли у меня опыт подобной работы? Нет, так не пойдет. Сердце переходит с ровного, хоть и сильного биения, на бешеный ритм бонго. Ноги становятся ватными, а язык присыхает к небу.

Тренькает звоночек лифта, и двери раздвигаются, выпуская Джона Сэмпсона.

— Это вы «Вера»? — спрашивает он. Голос у него такой низкий, будто голосовые связки находятся в яичках. Он протягивает мне громадную руку. До чего ж великолепен, бывают же такие! Костюм от «Гуччи» или что-то вроде того, ярко-красная рубашка, без галстука, шея открыта, темные вьющиеся волосы, уверенная улыбка и одно из тех лиц, которым идет возраст. Если я говорю о возрасте, то имею в виду возраст не Хью Хефнера, а Джорджа Клуни.

Но по одной красной рубашке судить о человеке нельзя. Думаю, что он из тех зануд, что любят копаться в своем внутреннем мире. А в остальном он просто герой романа.

Высокий? Ставим галочку. Темноволосый? Еще галочка. Красивый? Две галочки.

Будь сейчас девятнадцатый век, я бы в обморок упала от восторга. Нет, я бы пала в сражении за Англию, а он подобрал бы меня и поскакал со мной на черном иноходце (интересно, что это такое?) в свой замок, и влюбился бы в меня, очарованный моей красотой, и написал бы в мою честь любовный сонет, и мы бы сбежали куда-нибудь и отравили бы себя или утонули в озере. Или устроили революцию. Черт, я брежу.

Нельзя выходить из дома, не позавтракав. Как бы то ни было, сейчас не девятнадцатый век, и мне надо устраиваться на работу. И я устояла на ногах.

— Рада с вами познакомиться, — мямлю я. Он смотрит мне в лицо, и я вспоминаю, что есть способ установления контакта взглядами. Если хотите произвести выгодное впечатление на того, кто будет проводить собеседование, надо поймать его взгляд.

— После вас, — говорит он, кивая головой на открытую дверь лифта.

Я колеблюсь, вхожу, вижу в зеркале странноватую женщину, с ярко-оранжевым лицом.

Господи, сколько же я нашлепала на себя этого пламенеющего тон-крема! Этикетка обещала глубокий оттенок естественного загара, излучающий здоровье. Радиоактивность он излучает, вот что. Да к тому же, какой загар может быть естественным в апреле месяце? Это в Лидсе-то!

Да к тому же осталась белая полоса, возле уха. А все потому, что, как говорит моя мама, у меня наверняка анемия.

Неудивительно, что та безупречная дама за стойкой ухмыльнулась. Пытаюсь вспомнить, что же я написала в бланке опросника. И тогда у меня возникает это предчувствие. Как будто кто-то меня предупреждает, что все пойдет наперекосяк.

Мало мне нервотрепки из-за собеседования, теперь вот еще нервничаю из-за того, что рядом такой интересный мужчина.

Не будь я ярко-оранжевой, я бы стала ярко-красной. Теперь я вижу на своем лице нечто среднее.

Кроваво-оранжевое.

Ладно, говорю я себе. Не так все плохо. По крайней мере, я могу относиться к себе критически.

Красавец, который будет проводить собеседование, — возможно, будущий начальник, — человек, чье имя я забыла, — улыбается мне. Милая улыбка, специально для того, чтобы я успокоилась, но цели она не достигает.

Даже не приближается к ней.

— Какой хороший сегодня день… — говорю я и пока произношу это, осознаю, что это неправда. Погоду сегодня хорошей не назовешь. Перед тем как я бросилась бежать, я чуть не закоченела и добавляю: — Хороший для апреля.

Он кивает не в знак согласия, а для того, чтоб я расслабилась. Господи, какое мучение! Сочетание в этом человеке мужской привлекательности и власти заставляет меня чувствовать свою никчемность. Как будто в лифте со мной едут одновременно Колин Фэррел и Бил Гейтс.