— Да, да, — с нетерпением ответил Норман. — При мне уже было две или три. Сэр Сидни вообще в таких случаях не ложится спать, как и все мы, кто с ним работает!

Я развернула «Ивнинг ньюс» и нашла там маленькую заметку.


«ЗАБАСТОВКА НА ФАБРИКЕ РЭКСВОРТА.

Переговоры между владельцем и рабочими зашли в тупик. Идет уже пятый день забастовки, и, если соглашение не будет достигнуто в ближайшее время, это приведет к серьезным осложнениям для населения района. В результате прошлогодней и весенней стачек средства профсоюза на исходе. Представители забастовщиков готовы продолжить переговоры».


— А что делает Сидни в таких случаях? — спросила я.

— Выжидает, — сказал Норман. — Он может себе это позволить.

Тут раздался телефонный звонок.

— Это личный разговор, Линда. — Норман посмотрел на меня. — Вы не будете так любезны…

Я вышла.

Сидни вернулся примерно через час.

— Все в порядке? — спросила я.

— В отличном, — кратко ответил он.

Я хотела воспользоваться возможностью и поговорить с ним о забастовке, но он быстро продолжил:

— Не будем сейчас говорить, дорогая, у меня впереди тяжелый день, и я бы хотел немного отдохнуть. Спокойной ночи.

Он поцеловал меня и вышел, прежде чем я успела что-нибудь сказать.

Я так устала, что сразу же заснула, а когда проснулась на следующее утро, было уже десять часов и моя горничная раздвигала шторы.

Я открыла глаза, потянулась и тут увидела на подносе, на котором мне принесли завтрак, записку. Узнав почерк Сидни, села и развернула ее.


«Я уезжаю на север с первым поездом. Вернусь, как только смогу. Позвоню вам вечером. Ни о чем не беспокойтесь и берегите себя.

Сидни»


Весь день я бродила в тревоге, думая о том, что происходит. И очень жалела, что не поехала с ним.

Каждый раз, когда звонил телефон, я думала, что это Сидни, что он сейчас скажет мне, что все уладилось и он возвращается. Сидни позвонил лишь вечером, часов в девять.

— Что происходит? — спросила я сразу же.

— Все в порядке, — ответил он.

— Значит, забастовка закончилась?

— Еще нет, но скоро закончится. И на моих условиях.

После небольшой паузы мы заговорили о посторонних вещах, потом мы простились, и он повесил трубку. Я долго сидела неподвижно, глядя на пылающий огонь в камине.

Я чувствовала, что должна быть там, рядом с ним, даже если бы он и не позволил мне вмешиваться.

Бедные оборванные бледные дети не шли у меня из головы. Им придется страдать больше всего. Если у профсоюза кончатся деньги, что будет с детьми?

Внезапно я решилась. Позвонила горничной и попросила принести мне расписание поездов.

Выяснив, что есть поезд, который уходит в полночь и прибывает в семь часов утра, я приказала горничной укладываться.

Какое-то смутное соображение не позволило мне позвонить Сидни и предупредить о приезде.

«Это будет сюрприз», — подумала я и даже не стала звонить Клеоне, зная, что из преданности Норману она может выдать меня, рассказать ему о моем решении.

В поезде я не могла заснуть, хотя вагон был очень комфортабельный. Я долго лежала, глядя перед собой в темноту, и в стуке колес мне слышались одни и те же слова:

«Что ты будешь делать? Что ты будешь делать?»

Предупреждения Клеоны и Нормана приходили мне на память, и я спорила с собой:

«Дурочка ты, Линда! Ну зачем тебе все это нужно? Люди сами могут о себе позаботиться. Ты же ведь сумела? Если у человека есть мужество, он всего добьется… А откуда взять мужество на пустой желудок?»

Когда поезд наконец прибыл и я вышла из вагона, под глазами у меня были темные круги, да и вообще в половине седьмого утра я никогда не бываю в наилучшем виде. Я глубже надвинула свою фетровую шляпу и плотнее завернулась в меховое манто. На платформе гулял ветер.

Конечно, никакой машины мне никто не приготовил. Я запихнула вещи в обшарпанное такси и сказала горничной:

— Поезжайте в «Пять дубов» и ждите меня там. Я приеду позже.

Она посмотрела испуганно, словно подозревая меня в каких-то сомнительных замыслах.

Когда машина отъехала, я подозвала другое такси и спросила шофера:

— В городе есть какие-то социальные службы?

Он поскреб в затылке.

— Не знаю.

— Куда мог бы обратиться человек, чтобы помочь беднякам?

Он сплюнул.

— Немного здесь найдется таких.

— Вы хотите сказать, что никто не пытается помочь?

— Священник, пожалуй, — медленно сказал таксист. — Он-то старается.

— Отвезите меня к нему, — приказала я.

Машина тряслась и подпрыгивала на колдобинах узких улиц, казавшихся еще грязнее, чем когда я их видела раньше. Утро было сырое, промозглое, и город выглядел убогим и унылым.

По углам на мокрых грязных тротуарах топтались дети и мужчины в разбитой обуви.

Дом священника стоял в стороне от улицы, рядом с маленькой церковью. Он выглядел немного получше, чем соседние дома.

Линолеум в передней был вытоптан и местами порван, а в комнате, куда меня провели, облезлые обои кое-где висели клочьями. Мебель была дешевая и уродливая, камин пустой и холодный.

«Если священник походит на свою комнату, — подумала я, — мне от него будет мало толку».

Открылась дверь, и вошел мужчина, молодой, высокий, с тонкими, благородными чертами серьезного лица. Я бы сказала, почти красивый, не выгляди он таким больным. В наружности его было что-то чахоточное. Одежда, как я заметила, сильно поношенная.

Но пожатие его руки было твердым и сердечным. Он мне сразу понравился.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он, явно удивленный моим появлением.

Видимо, я очень отличалась своим костюмом от обычных его посетителей.

— Хочу посоветоваться с вами, — сказала я. — Но прежде… не дадите ли вы мне чашку чая? Я только что с поезда.

— Мы с сестрой как раз завтракаем, присоединяйтесь к нам, а потом мы поговорим, — сказал он.

Мне не только хотелось чаю, важно было как-то осмотреться, разобраться, что к чему. Ведь я приехала сюда под влиянием порыва, и мне было немного не по себе.

Что я делаю? Чего я хочу?

Навстречу мне из-за стола поднялась женщина. Внешне она походила на брата, только с виду поздоровее и с манерами немного суетливыми, но добродушными, которые невольно привлекли меня.

— Моя сестра, мисс Вестон, — сказал он. — А ваше имя…

— Глаксли, — сказала я, — леди Глаксли.

В глазах его промелькнуло что-то, ясно сказавшее мне, что ему знакома эта фамилия и что он знает, кто я такая.

Брат и сестра оказали мне самый теплый прием.

Мисс Вестон налила чаю и извинилась, что может предложить только хлеб с маслом и с джемом.

Я так проголодалась, что приняла все с благодарностью. Я сразу же определила, что так называемое масло было на самом деле дешевым маргарином — этот вкус я еще не забыла.

Чай был прекрасный, горячий, и через несколько минут я уже могла приступить к разговору.

— Пожалуйста, скажите мне правду — бедствия от забастовки очень серьезные?

— Боюсь, что да, — ответил священник. — Вы хотите знать правду, и я скажу без обиняков — рабочие в отчаянном положении, а их семьи и того хуже. Большинство из них последнее время без постоянной работы, и сбережений у них уже не осталось.

— А профсоюзная помощь? — спросила я.

— Прекратилась вчера. Моя сестра работала весь день и сегодня тоже продолжит. Мы открыли для женщин и детей бесплатную столовую, где раздавали суп, но средств у нас мало, и, если не поступит никакой помощи, не знаю, сколько мы еще сумеем продержаться.

— Дело не только в голодных детях, — перебила его сестра. — Некоторые женщины совсем больны, они отказывали себе во всем неделями. А многие из них беременны. Но мы даже и помыслить не можем помочь им, чтобы не лишить детей последнего.

— Но, если я достану деньги, вы организуете помощь детям и женщинам? — спросила я.

Я понимала, что для рабочих мы ничего не сможем сделать, но дети не должны были страдать.

У священника засветились глаза.

— Вы действительно могли бы достать деньги, леди Глаксли? Хотя бы только на суп, это все же лучше, чем ничего. Правда, детям полезнее было бы молоко.

— Они получат и то, и другое, — сказала я, — обещаю вам, клянусь, чего бы мне это ни стоило. Я хочу только знать, возьмете ли вы на себя организацию?

— С радостью! С радостью! — воскликнула мисс Вестон. — Я и передать вам не могу, леди Глаксли, какая это была бы помощь. Невозможно объяснить, пока вы сами не увидите несчастных женщин и детей, молящихся о том, чтобы эта ужасная забастовка скорее закончилась.

Они схватили мои руки и горячо пожимали их. У мисс Вестон были слезы на глазах, и у ее брата глаза тоже подозрительно блестели.

Такси ожидало на улице, и, когда я попросила шофера отвезти меня в «Пять дубов», он выразительно плюнул, но ничего не сказал.

По дороге я все время размышляла о своем поступке, и при мысли о том, что скажет Сидни, мужество изменяло мне. Я сознавала, что боюсь его.

«Ну что он может тебе сделать? — уговаривала я себя. — Даже если случится худшее и он прогонит тебя, вернешься туда, откуда пришла, а там, глядишь, что-нибудь подвернется — так всегда бывает».

Приехав, я сразу же направилась к себе в спальню, умылась и причесалась, и почувствовала себя спокойнее. Ко мне вернулась былая храбрость.

Затем я спустилась в кабинет Сидни, рассчитывая застать его там. Как я и предполагала, он работал за столом, где стоял и поднос с завтраком, который ему всегда подавали в кабинет.

Я открыла дверь. Увидела, что он один, и несколько мгновений стояла, ожидая, пока он поднимет голову и взглянет на меня.