— Сколько тебе лет, Микаэла? — спросил он.

— Семнадцать лет и два месяца.

Он мельком подумал, как бы юная англичанка, или даже американка повела себя в подобной ситуации, но тут же решил, что сравнение невозможно. Южные женщины взрослеют раньше, чем их сестры из северных краев, но поведение, натура Микаэлы не имела никакого отношения к возрасту — все объяснялось воспитанием, национальным характером, врожденной мудростью, которая передавалась от поколения к поколению веками.

Микаэла от рождения наделена женственностью и лучшими женскими чертами. Она ведет себя словно опытная светская дама, когда обстоятельства нельзя изменить или отринуть, когда не место обвинениям или сожалениям.

Роберт глубоко вздохнул и сказал:

— С прошлым, Микаэла, мы разобрались. Подумаем о будущем. Мне хочется восполнить для тебя то, чего ты лишилась в силу обстоятельств твоего рождения и особенностей воспитания. Хочу, чтобы ты жила полной жизнью. Постараюсь загладить свою вину, а, может, вообще создам тебе рай земной из чистого эгоизма. Вот так! Будем вместе наслаждаться жизнью! Прежде всего, о твоем положении в обществе: ты моя дочь, твоя мать умерла. Тебе, наверно, известно, что я переменил фамилию. Никто не узнает ничего о моем прошлом по той простой причине, что Роберт Шелфорд как таковой прошлого не имеет. У меня на то свои резоны, я не стану тебя в них посвящать, согласимся лишь, что намерения были самые благие. Второе, я очень богат. Когда пришло твое письмо, меня вдруг словно озарило — теперь у меня будет цель в жизни. Я выполню долг перед тобой, искуплю свой грех. Я услышал о «Березах» еще в Америке, приехал сюда и решил купить усадьбу. Купил. Она твоя. Пусть она станет нам родным домом. Отсюда ты начнешь выезжать в свет и всех ошеломишь. «Высший свет ошеломлен!» — такой заголовок появится в светской хронике, когда тебя увидит Лондон. И это не явится преувеличением!

— Ты полагаешь?.. — неуверенно отозвалась Микаэла.

— По-моему, ты одна из самых замечательных красавиц, каких мне довелось встречать, — заверил ее отец.

В ясном прозрачном свете английского утра он глядел на Микаэлу — красота ее совершенна, безупречна, не нуждается в восхвалениях или признании. Роберт пытался найти в ее лице черты, говорящие, что в ней есть и английская кровь. Но у дочери не было с ним ни малейшего сходства, разве что огонек в глазах, когда она упомянула о страсти к приключениям. И внезапная беглая улыбка, если что-то пришлось ей по душе.

Он снова глубоко вздохнул. Итак, задуманное претворяется в жизнь.

— Мне надо пойти посмотреть, как горничная распаковывает вещи, — сказала через некоторое время Микаэла. — Я накупила красивых платьев на деньги, что ты мне прислал. Конечно, у меня с собой не все. Багаж отправлен морем, но кое-какой гардероб я привезла, надеюсь, тебе понравится.

— Я дам бал в твою честь, — объявил Роберт. — И нам следует о многом подумать.

— Здесь вокруг приятные люди? — спросила Микаэла. — Ты с ними знаком?

— В том-то и беда, черт возьми. Я ни с кем не знаком, никого пока не знаю. Я так долго жил вдали от Англии, забыл, какие они тут чопорные. Местное дворянство! Наверно, нужны годы, чтобы они приняли в свой круг того, кто появился среди них недавно.

Он сказал это шутливо, но в голосе звучало раздражение, которое не укрылось от Микаэлы.

— В таком случае, — проговорила она, вопросительно подняв брови, — разумно пригласить для меня компаньонку, как по-твоему? И она представит меня здешнему обществу? Может быть, кого-то из местных дам?

Роберт засмеялся.

— Компаньонку? Я об этом не задумывался, но сейчас…

Он смотрел на дочь, о чем-то размышляя.

— Кого бы? Кого?.. В общем, предоставь это мне… Есть у меня одна превосходная мысль…

— Пока что, я вижу, все твои мысли превосходны, — заметила Микаэла.

— Я хочу, чтобы ты осмотрела дом. И познакомлю тебя с Зелли. Самобытная личность! Как и ты, из солнечной страны.

— По-моему, я ее видела, когда приехала, — сказала Микаэла. — Она мне очень обрадовалась. И понравилась.

Как Роберт и предполагал, Зелли поджидала их в холле. В трепетном волнении она поднялась с ними по лестнице, возглавляя шествие.

— Зелли — моя домоправительница, — пояснил Роберт.

Они вышли вслед за провожатой на широкую лестничную площадку к приоткрытой двери. Зелли широко ее распахнула.

— Это настоящая королевская спальня! — воскликнула она.

Микаэла вошла. Комната была высокая и просторная. Огромная кровать под голубовато-зеленым балдахином. Мебель серебристого оттенка, резные дельфины и русалки поддерживали столешницы из светло-розового мрамора. Высокие окна, в простенках зеркала в серебряных рамах, повсюду играли блики, словно в пронизанной солнцем воде.

Впечатление было поразительное, и Роберт, глядя на радостное лицо Микаэлы, чувствовал, что не зря вложил в дом столько души, ну, и конечно, денег.

— Нравится? — спросил он.

Взгляд Микаэлы был выразительнее любых слов. Она повела рукой, указывая на роскошную обстановку, и спросила:

— Почему ты сделал для меня все это?

— Наверно, хотел бросить здесь якорь, — сказал Роберт, — а, может быть, как и тебе, мне нужно родное гнездо…

— Да, я понимаю, — серьезно проговорила Микаэла.

5

Первое детское воспоминание — молитва, долгая, нескончаемая, а он стоит, закрыв глаза, с ощущением мучительного голода, от которого сводит пустой желудок. Пахнет овсяной кашей, аппетитно тянет жареным беконом, но молитве нет конца! Долгожданное «аминь» — а ему все не разрешают сесть за стол. Он ждет, глядя жадными глазами на заветную дверь в кухню.

— Покажи руки, Роберт. Уши плохо вымыты! Иди, умойся снова…

Как ясно помнится внутренний протест, сдерживаемые слезы, непрестанный сосущий голод… И вечные запреты:

— Нет, Роберт, в цирк нельзя!

— Нет, сегодня, Роберт, ты останешься дома!

— Нет, Роберт, ты еще не сделал арифметику!

— Нет! Нет! Нет!..

Наказаниям не было конца — за то, что шумит, неаккуратен, неопрятен, за невежливость, когда у него и в мыслях не было грубить. Смутно он сознавал — наказывают вовсе не за проступки, а за что-то иное, ему неведомое, загадочное, но неразрывно с ним связанное. Не зная толком, в чем причина его бед, он, однако, догадывался — тут замешан кто-то еще, какая-то «она», обсуждали «ее» шепотом, но все равно от этого становилось не по себе.

— «Она» написала снова… «Она» сказала… Он говорит, «она» уехала… «Она» захотела…

Ненависть к «ней» сквозила во всем — во взглядах, в поджатых губах, в обрывках злобных фраз, которые носились по мрачным, облезлым комнатам.

С ним часто говорили об отце. Иногда он даже получал открытки с видами больших и некрасивых городов. Открытки читали вслух, сухие, неласковые фразы, ничего ему не говорившие.

— Тебе открытка от папы, — весело сообщали ему, чересчур весело.

И каждая открытка считалась событием.

— Как это мило! Видишь, отец постоянно думает о тебе… Почему думает? Потому, что любит тебя, милый мальчик. Ты ведь знаешь, папа любит тебя…

— Почему не приезжает повидаться со мной?

— Тебе столько раз уже объясняли! Твой папа за границей. Он много работает, зарабатывает деньги, чтобы оплачивать твои уроки, игрушки, книжки. Он непременно когда-нибудь вернется, и он все время думает о своем сыне. Ты счастливый мальчик, у тебя такой добрый отец… Тебе выпало большое счастье.

Почему счастливый? Он искал этим словам подтверждение, но не находил.

Шли годы, и он возненавидел дом, где жил — серый каменный дом, запущенный, одичавший сад. Он не любил школу. Мальчишки смеялись над ним, ведь ему запрещалось играть в веселые детские игры, вызывала насмешки и одежда, которую его заставляли носить, совсем не такая, как у других детей. Своих теток, двух чопорных старых дев, единственных родственниц, которых знал, он боялся и тихо ненавидел, — ведь они были виновницами всех его бед.

Подрастая, Роберт стал замечать, как их передергивает от злости от одного лишь его присутствия, и постепенно уяснил себе, что и сам вызывает у них почти ненависть.

Дни тянулись за днями, серые, безысходные как тоскливая вечность. Время превратилось в долгую череду наказаний, угроз, зубрежки текстов из священного писания. И вдруг с ошеломляющей неожиданностью всему этому наступил конец. Перемену он однако почувствовал задолго до того. Стоило ему войти, как разговор обрывали, по дому ходили с еще более кислыми, чем обычно, физиономиями, голоса делались еще ворчливее. Это снова было связано с той, кого называли «она». А однажды Роберт случайно услышал непонятную фразу:

— «Она» подала в суд. Ей, конечно, не выиграть, но «она» может позволить себе нанять самого лучшего…

Остального он не разобрал, но все время пытался угадать, о чем речь, пока не бросил свои безнадежные попытки. Ведь ничего интересного с ним не может приключиться. Никогда!..

Как-то раз он вернулся из школы еще более подавленным и угрюмым, чем обычно, толкнул калитку, медленно побрел к входной двери и уже взялся за молоток, чтобы постучать, как вдруг с улицы донесся звук подъезжающего автомобиля.

Роберт обернулся, и к его несказанному удивлению машина остановилась у их ворот.

Шофер в ливрее открыл заднюю дверцу, и оттуда выглянула какая-то женщина. Роберт смотрел, не отрываясь. И вот она вышла из автомобиля. Он ни разу не видел ее прежде, но по какой-то необъяснимой причине у него гулко забилось сердце. Как хороша собой была эта незнакомая дама, которая теперь шла к нему по дорожке! В жизни своей не видел Роберт никого прекраснее. Невысокая, в большой шляпе с перьями — какое-то чутье подсказало мальчику при всей его неосведомленности, что ее наряд красив и элегантен. Дама подходила ближе, а он глядел на нее во все глаза. Вот она рядом и смотрит на него пристально. Она не успела еще сказать ни слова, а он уже знал, он понял, кто это.