— Что вы делаете! Прекратите! — закричал Адам.

Эмма почти сняла чулок, обнажив свою полную белую ногу, и погладила по своей коленке ладонью:

— Опять не нравится?

— Это вульгарно! Я пожалуюсь хозяйке. — Адам отвернулся и отошел в угол комнаты, повернувшись к девушке спиной.

— А я-то подумала, ты настоящий мужчина, а ты еще маленький мальчик. Хотя вроде бы уже книжки про любовь начал читать, — кивнула она на томик стихов. — Я тоже когда-то читала… про любовь, — вздохнула она. — А теперь приходится работать…

— Вот и работайте, — пробормотал Адам, все так же уткнувшись лицом в стену и не оборачиваясь.

— Работать два раза в неделю в одном милом заведении. По ночам работать, — многозначительно добавила она.

Адам от удивления повернулся и посмотрел в ее насмешливые черные глаза, в которых прочел глубоко спрятанную грусть. Эмма все так же улыбалась, блестя большими белыми зубами, пряди ее каштановых волос завитками падали на лоб. Она стояла, уперев кулаки в бока, юбка все так же была заткнута за пояс, одна нога без чулка.

— А в каком заведении? — наивно спросил Адам.

— Только ты порядочный мальчик, я надеюсь, ты не скажешь хозяйке пансиона? — понизила голос Эмма и добавила почти шепотом: — В ве-се-лом заведении. — И один глаз ее подмигнул словно сам собой.

— Так вы там… работаете, — протянул Адам разочарованно.

— Да, Адам. И к нам многие ходят из вашего колледжа. А тебя не видно. Почему? Почему бы нам не встретиться? Не здесь, а… ночью?

— Эмма! — вскричал он, сам не зная, что он хотел ей сказать. Он задохнулся от возмущения, его золотисто-коричневые глаза с изумлением смотрели на эту взрослую девушку, которая занимается втайне от хозяйки столь непристойным делом.

— Что «Эмма»? — передразнила его девушка. — Или я тебе совсем не нравлюсь? Или ты хочешь меня поцеловать прямо здесь? — сощурилась она в ухмылке.

— Эмма, прекратите!

— А я ничего не начинала. Ты первый стал ко мне приставать. Чулки ему мои не понравились! Или, может быть, я ошибаюсь?

Адам ничего больше не смог сказать, он опрометью бросился вон из комнаты. И после этого Адам всячески старался избегать Эмму. Лишь постучится она в его комнату, чтобы подмести или в очередной раз помыть окно, Адам тут же выскальзывал из комнаты, стараясь не встретиться с нею взглядом и не видеть ее иронично-презрительную усмешку. А Эмма притворно громко вздыхала, и этот вздох словно говорил Адаму: когда же наконец он образумится и обратит на нее внимание?

Эмма именно это и хотела сказать своим долгим притворным вздохом. Ей нравится юный мальчик с золотистыми глазами и густыми светлыми, почти соломенного цвета, прямыми волосами, падавшими на высокий лоб.


В начале школьной четверти пришло письмо из дома. Писала мама своим корявым почерком.


«Дорогой Адам! Ждем тебя домой на каникулы. Я и папа просим тебя писать почаще. Здоров ли ты и хорошо ли кормят в пансионе? У нас дома все хорошо, только по тебе я очень скучаю. Да, есть новость: теперь у нас живет твоя двоюродная сестра, дочь тети Лотти. Она очень неаккуратная девочка, разбила уже много вещей, но я ее не допускаю к твоим книгам и в твою комнату вообще не разрешаю входить; так что все тетрадки и альбомы для зарисовок в целости и сохранности. Правда, эта девочка, а зовут ее Филадельфия, ей тринадцать лет, все время просит Чарли покататься с ней на твоих лыжах, но я этого тоже не разрешаю. Здоровье наше в порядке, чего желаем и тебе. И очень ждем на каникулы. Пиши чаще.

Целуем — мама и папа».


Прочитав письмо, Адам повертел его в руках и задумался. Известие о появившейся в родном доме девочке его совсем не обрадовало. Поладят ли они? И какая она? Наверное, глупая, как и все девочки, своенравная и капризная. Адам почему-то сразу же вспомнил Эмму. Нет, ему совсем эта Филадельфия не понравилась, и неважно, что он ее еще не видел. Она, как все девчонки, как эта ужасная Эмма, наверняка станет кокетничать с ним, будет стараться обратить на себя его внимание. Но не дождется! Он будет неприступен, как скала.

Адам приехал на каникулы в Кьяндру с первой повозкой, везущей для города самые необходимые товары: спички, иглы, мотки шерсти, кирки и лопаты. Зима кончалась, и прибытие этой повозки для жителей городка означало все равно что прилет первых ласточек в Европе.

Кьяндра когда-то был бурно растущим поселком, куда съезжались со всех концов Австралии любители быстрой наживы в надежде, что им повезет на золотоносных песках Кьяндры, как повезло всего лишь нескольким старателям, открывшим золотоносную жилу и действительно очень быстро сделавшим себе неплохое состояние. Но увы — уже через год выяснилось, что золотоносная жила ушла глубоко под землю и старателям-одиночкам здесь делать нечего. И теперь половина домов были заколочены, улицы пустынны и занесены снегом, лишь над двадцатью или тридцатью крышами домов в эту зиму дымились трубы.

Отец Адама, Чарльз, был одним из тех золотоискателей, что приехали в Кьяндру позже всех: сначала приехал он один с мешком за плечами, из которого торчали кирка и лопата, а потом уже за ним поехала и его жена Эстер вместе с Адамом, который уже пошел в школу. И вот уже который год Чарльз копался в грязи, выискивая редкие крупинки золота. С каждым годом надежды на открытие новой золотой жилы таяли, и если бы им не удалось устроиться работать на почту, куда корреспонденция зимой почти не приходила, то неизвестно, на что бы они жили. Эстер уже который год пребывала в тихом отчаянии от бессмысленных поисков Чарльза, но убедить мужа переехать куда-нибудь она не могла. Единственным утешением Эстер был ее сын Адам, появлявшийся в доме лишь на каникулы.

Филадельфию — или просто Дели — Эстер не любила. Дочь погибшей сестры никак не могла заменить единственного родного сына. Она жалела Дели как всякая мать, но одновременно и раздражалась, видя, что та совершенно не интересуется домашним хозяйством — Дели интересовали лыжи и рисование. Нельзя сказать, что и Дели слишком сильно любила свою тетю, которую она видела впервые в жизни, но что делать. После гибели родителей тетя Эстер и дядя Чарльз были ее единственными родными на этом свете; в Европе, которую всего несколько месяцев назад покинула Дели, у нее никого не осталось.

В день приезда Адама тетя Эстер была просто неузнаваема. Ее вечно мокрый нос с красноватыми прожилками (мокрая капля под носом у тети висела, казалось, круглые сутки, и ничто, кроме приезда домой сына, не могло ее уничтожить) был сухим и белым, а щеки с тонкой сеточкой синевато-красных прожилок приобрели здоровый, розовый румянец. Тетя Эстер летала по кухне и незло покрикивала на Дели, чтобы та смотрела, чтоб жаркое не пригорело и не убежало тесто для сладких пампушек.

Впервые Дели увидела Адама из окна дома и была даже несколько разочарована. Вдалеке, на дороге, ведущей к их дому, она видела, как дядя Чарльз помог молодому невысокому юноше выбраться из повозки, как тетя Эстер побежала навстречу, что-то радостно крича. Дели не стала долго засиживаться у окна, она решила, что лицо этого долгожданного Адама она рассмотрит за обедом, когда все успокоятся после первых расспросов и объятий и потечет размеренная и неторопливая беседа. Сейчас, в окне, она видела самого обыкновенного мальчика со светлыми волосами — и чего, спрашивается, так было суетиться?

Вечером, когда в гостиной горел яркий свет керосиновой лампы под потолком, а вся семья наконец сидела за столом, Дели рассмотрела этого Адама более внимательно. И она была приятно удивлена. Хотя Адам был всего на год старше ее, но выглядел совсем не как мальчишка с прииска. Говорил Адам неторопливо и даже несколько самоуверенно, когда рассказывал о своих отметках и школьных успехах. Но его молодость все же выдавал иногда кривившийся в усмешке красиво очерченный рот и изредка морщившийся нос, словно у капризного младенца, у которого отняли любимую игрушку. Видимо, эту уверенность Адаму придавала мысль, что сейчас весь дом должен вертеться вокруг него. И Дели эта его самоуверенность совсем не понравилась — все внимание было обращено на него, а он словно и не замечает, что Дели молча и понуро сидит за столом, ковыряя вилкой в тарелке, и молчит. Она молчала оттого, что в душе ее поднимался неизвестно откуда взявшийся страх, страх, что этот мальчик сейчас может заговорить с ней, а она непременно покраснеет от смущения, растеряется и не сможет вымолвить ни одного вразумительного слова. Но, слава Богу, все обошлось, Адам лишь одну колкую реплику отпустил в адрес Дели — что не мешает ей немного поправиться. Дели молча проглотила его слова и лишь еще ниже склонилась над тарелкой, словно выискивала в ней попавшего в жаркое таракана.

Обед кончился вполне благополучно. Дели и Адам не сказали друг другу ни слова до позднего вечера, пока тетя Эстер не попросила ее сходить в сарай за дровами и Адам вызвался ей помочь.

Они молча дошли до сарая, молча набрали по большой охапке.

Выходя из сарая, Дели, сама не зная почему, остановилась, ноги не шли. Она глубоко вдохнула морозный ночной воздух и посмотрела на незнакомое ей небо Южного полушария. Адам тоже остановился, глядя на нее.

— Филадельфия, там что-то интересное на небе? — спросил он с легкой усмешкой.

— Нет. То есть — да. Зови меня просто Дели, хорошо?

— Хорошо, Дели. Ты не боишься замерзнуть?

— Нет. Совсем незнакомое мне небо. В Англии звезды совсем не так располагались, — ответила она, едва заметно улыбаясь. — А мне они нравятся.

— Да, в Англии ведь Южный Крест не виден? — полуутвердительно спросил Адам.

— Нет, я его здесь в первый раз увидела. Сначала он мне не очень понравился, а сегодня такой красивый…

Дели, почувствовав, что ее пальцы начали замерзать, первой побежала с охапкой дров к дому.