– Они из оранжереи, – сказал Максимилиан. – Я там был, азалии цветут, как в Крыму.

– Алекс, что она имела в виду? – спросила Надя. – Эти цветы для Юлии…

– Да, действительно. – Юлия зябко повела плечами. – Мне даже как-то не по себе сделалось…

– Никто не знает, что имеет в виду Люба, когда она делает то или это, – сказал Александр. – Догадаться невозможно, а она сама не может или не хочет объяснить.

– Да уж… – Юлия повела плечами еще раз, добавив к этому движение глаз. Макс вскочил и накинул ей на плечи ажурный шерстяной платок, который лежал на кресле. Алекс ожег Макса неприятным взглядом, которого тот не заметил. – Таких… такие существа, конечно, должны жить отдельно от нормальных людей… Под тщательным присмотром…

– Я беседовал с ее воспитательницей, – сказал Максимилиан. – Она утверждает, что Люба все понимает, умеет читать и писать, может быть прекрасной рассказчицей. К тому же ее совсем не боятся животные, птицы и даже гады земные…

– А вот я боюсь! – воскликнула Юлия. – Наверное, это потому, что я не гад земной, а обычная женщина…

– Однажды она напустила мне полную постель лягушек, – хихикнул Александр.

– Господи, Алекс, ну зачем ты сказал! – с упреком воскликнула Юлия. – Теперь я буду бояться подходить к кровати. И вообще… Неприятно думать, что она где-то здесь есть и явно что-то… что-то такое обо мне думает… Макс, а мы не можем теперь же уехать к твоим родителям, в Пески?

– Джуля, не дури! – хрипловато посоветовала Надя.

– Да! – почти истерично воскликнула Юлия. – Тебе хорошо говорить! Тебе она не сыпала цветов в тарелку и не смотрела своими кретинскими глазами-иголочками! У меня комната окнами в сад; как представлю, что в темноте ее ужасное бледное личико появится за стеклом… Что ей от меня надо?! Макс, уедем!

– Прекрати, Джуля! Будешь сегодня ночевать у меня, – сказала Надя. – У меня комната на втором этаже.

– Люба прекрасно лазает по деревьям. Я сам видел, – усмехнулся Макс.

– Ты что, специально меня дразнишь? – Юлия подозрительно взглянула на кузена.

– Ну разумеется, – спокойно подтвердил Максимилиан. – Потому что ты ведешь себя глупо. Это всего лишь ребенок. Больной и несчастный. Она не сделала тебе ничего дурного. Более того, мне кажется, что она хотела тебя порадовать и выразить тебе свое восхищение. Цветы – это все-таки универсальный символ…

– Я не нуждаюсь в ее восхищении! – отрезала Юлия.

Дальше я слушать не стала. И так уже все было яснее некуда.


Я оделась и убежала в парк, долго сидела на сцене разрушенного театра, смотрела на бабочек, которые, как всегда, были между жизнью и смертью. Моя мать – бабочка, но сейчас она не может мне ничего подсказать. Потом я перешла ручей и еще брела, пока не стемнело. Стало холодно и неприятно. Я нашла вывороченную ель, сгребла в кучу опавшую листву, которую ветер занес в образовавшуюся под корнями пещеру, залезла туда и свернулась в клубок. Корни свисали около моего лица, снизу, среди листьев пришли полюбопытствовать зимние мыши. Я отыскала вкусные крошки в кармане шубки и отдала им. Они благодарно шуршали в темноте. Где-то за оврагом завыл волк. Ему ответила волчица. Лес, как всегда, принимал меня. Я уснула.

Утром меня нашел Максимилиан. Он был весь мокрый, без шапки, с исцарапанным веселым лицом и погасшим факелом в руках. Он и еще тридцать человек – слуги и крестьяне из Черемошни – ходили по лесу всю ночь. Мой отец и Александр тоже были с ними. Странно, что я не слышала их криков.

– Ну что, выспалась? – спросил Максимилиан. – Пошли тогда домой. Встать можешь?

– А как вы меня нашли? – заинтересовалась я.

– По следам, – ответил он. – Я понял, что ты была возле театра и ушла за ручей. Я шел по ручью и светил на берега. Сначала в одну сторону, потом в другую. Так ты можешь идти?

– Конечно.

– А вот я уже почти не могу, – пожаловался Максимилиан. – Ноги от холода сводит, уши горят – шапку я где-то в лесу потерял, – в груди стучит, по спине, наоборот, пот льется…

– Можно сделать из елки волокушу, – предложила я. – Вы на нее ляжете, а я потащу. Это легко, я знаю, тем более след есть. Только через ручей мне вас не перетащить. Но там уже до усадьбы недалеко сбегать…

– Господи, девочка… – каким-то треснувшим посередине голосом сказал Максимилиан. – Все не так уж плохо… Но я не представляю, как же ты тут ночью… Темнота, холод, нет ни огня, ни еды…

– В лесу проще, чем среди людей, – честно сказала я.

– Для таких, как ты, по-видимому, да, – вздохнул Макс. – И это чертовски грустно.

– А кто я? – поинтересовалась просто на всякий случай (больной ребенок, идиотка, дегенератка, кретинка, ублюдок, отродье – что я, сама не знаю, что ли?).

– Ты лесной эльф, – сказал Максимилиан. – Космическое существо. Я ясно вижу у тебя за спиной четыре незримых крыла. Вылезай из своей пещеры и пойдем скорее домой.

Я вылезла и, как могла, отряхнула песок и листья со своих волос и одежды.

– Это вы были там, в поле, – сказала я. – Я знаю, вы тогда ходили слушать музыку.

Я не спрашивала, и он не ответил.

– Что за музыка? – спросил Максимилиан.

– Я не знаю. Она всегда звучит, но ночью под звездами ее слышно лучше всего. Как будто бы звенят колокольчики.

– Это музыка небесных сфер, о которой писал Пифагор, – сказал Макс. – Все эльфы ее слышат. Ничего необычного.


Мне хотелось сделать что-нибудь хорошее для Максимилиана. Я отвела его в башню и там показала ему свои театрики и еще телескоп, в который можно смотреть на луну, на зайцев в поле или на озеро Удолье, когда там купаются крестьянские парни или девушки. Макс восхитился театриками и с удовольствием посмотрел на луну в телескоп. Потом он рассказал мне про Ньютона, Кеплера, Галилея и Джордано Бруно (обо всех них я уже читала в книгах) и о каналах на Марсе, открытых Скиапарелли (об этом я слышала в первый раз и очень удивилась – до этого мне как-то не приходило в голову, что на звездах люди тоже занимаются сельским хозяйством). После Макс пожалел, что сейчас зима и нельзя посмотреть в телескоп на купающихся девушек. Я пообещала, что летом обязательно позову его в нужный момент и дам все обстоятельно разглядеть.


С утра Макс учил меня кататься на коньках. Он был лошадью, а я возницей. Мы играли в Древний Рим.

– Почему она всех, даже немолодых людей, называет на «ты» и только к тебе обращается на «вы»? – спросила Юлия у Максимилиана.

Я отошла в сторону и спряталась за катальной горкой.

– Она видит моего астрального двойника, – серьезно ответил Макс. – Он одновременно и я и не я, так как принадлежит уже к космическому эфирному миру и стоит на пороге, одновременно охраняя и просвещая телесного человека. Люба обращается к нам обоим сразу. И поэтому, естественно, во множественном числе.

– Фигляр, – сказала Юлия.

Внутри мне так же трудно выговаривать имя Максимилиан, как и снаружи. Поэтому для себя я стала называть его Страж Порога. Спрошу потом, нет ли у него еще какого-нибудь имени.


Из пяти щенков, родившихся весной под крыльцом в амбаре, я назвала Джульками сразу двух. Ходила туда и щелкала их по мокрым черным носам. Щенки обижались, взвизгивали, но тут же забывали обиду и снова лезли со мной играть. Почему я не щенок? Я никогда ничего не забываю…

Глава 4,

в которой Лео и Джорджи договариваются об устройстве судьбы несчастного ребенка, а сама Люша тем временем… совершает убийство

Лев Петрович Осоргин жил вблизи Арбата, в Денежном переулке. Аркадий из экономии поехал бы на конке, но Юрий Данилович настоял, чтоб взяли извозчика.

После оттепели подморозило, коричневая разъезженная грязь на мостовой схватилась ледком; лошадка цокала копытом, двухэтажные арбатские дома проплывали разноцветным воланом, увешанные до крыш бисером вывесок, блистали на закат оконными стеклами. Над всем высилась темно-розовая на синем колокольня Миколы Плотника.

На повороте Троице-Арбатская церковь, с садиком, вытянутым в сторону Денежного переулка, крылатый Спаситель на воротах, в садике старый замшелый колодец и разноцветные домики, должно быть поповский, дьяконовский и дьячковский. На крыльце поповского стоит строгий мужчина в серой шелковой рясе и, умиротворенно сложив руки с четками, смотрит на закат.

У подъезда каменного серо-оливкового дома Аркадий помог Юрию Даниловичу выйти из пролетки.

Лев Петрович Осоргин жил в бельэтаже. Аркадий еще раз отобразил на лице упрек и дернул ручку звонка в виде львиной головы с отверстой пастью.