— Забавные все-таки существа, эти заключенные, — задумчиво пробормотала надзирательница Хьюджес.

За двадцать лет службы она так и не научилась разбираться в их психологии. Почему примерная заключенная номер тысяча тринадцать, казавшаяся Хьюджес вполне разумной женщиной, вдруг по уши влюбилась в такую стерву, как четыреста девяносто восемь? Тем более что номеру четыреста девяносто восемь с минуты на минуту предстояло освободиться! Эта любовь была совершенно обречена. Она не имела будущего. Однако номер тысяча тринадцать вела себя примерно, а такие в тюрьме попадаются нечасто. Да и вообще надо быть настоящей гадюкой, чтобы не дать влюбленным проститься… хотя если кто и гадюка, то это номер четыреста девяносто восемь. До чего ж она злобная! Просто олицетворение зла!

День тянулся очень долго. Надзирательница устало плелась по широкому коридору, а за ней с ужином на подносе шла заключенная, славившаяся своим примерным поведением. В конце коридора, приоткрыв дверь камеры, их поджидала другая надзирательница. Когда микропроцессия приблизилась, вторая надзирательница с похабной усмешкой подмигнула номеру четыреста девяносто восемь и захлопнула за ней дверь камеры, оставив ее наедине с подругой.

— Милая! — глаза заключенной наполнились слезами.

Подруга взяла поднос, поставила его на стол и бесстрастно произнесла:

— Ради бога, не распускай нюни. Или тебе хочется устроить цирк для этих двух клуш в коридоре?

Заключенная рухнула на узкую койку и разрыдалась.

— О, Джилли! — всхлипывала она. — Я буду так скучать по тебе!

— Я тоже, — ответила Джилли, — но не стану притворяться, делая вид, что мне неохота оказаться на свободе… Даже ради тебя, Олив, я не стану притворяться. Ты же знаешь, меня там ждут всякие дела… и люди, с которыми надо повидаться. А главное, мне не терпится повидаться с одной особой, — тут глаза Джилли странно блеснули. — Я так мечтала увидеть ее все эти годы!.. Уверяю тебя, она вряд ли обрадуется нашей встрече. А уж я-то с ней разберусь!

Джилли — старалась говорить тихо, но надзирательницы в коридоре все равно слышали ее свистящий самоуверенный шепот.

«Она даже шипит как змея, — с отвращением подумала Хьюджес. — И как могла Оливия в нее влюбиться?»

Оливия отчаянно пыталась взять себя в руки.

— Я не хочу тебя терять, Джилли, — с трудом вымолвила она. — Куда ты уедешь? Чем займешься?

— О, понятия не имею! — беспечно воскликнула Джилли. — Австралия большая… пойду на все четыре стороны!

— Вот этого-то я и боюсь! — Горе Оливии всколыхнулось с новой силой, и она, сотрясаясь от рыданий, упала ничком на койку.

Джилли смерила ее холодным взглядом, но потом все же подошла и потрепала по волосам.

— Не реви, Олив, — сказала она скорее угрожающе, чем ласково. — Ты же не хочешь испортить нашу последнюю встречу, правда?

Она взяла в ладони лицо Оливии и поцеловала подругу.

— О, — прошептала Оливия. — У тебя такие нежные губы…

Джилли обняла девушку и подарила ей еще один поцелуй. Затем начала ритмично поглаживать ее грудь, чувствуя, как соски под ее пальцами постепенно твердеют. Оливия впала в забытье и повиновалась каждому движению Джилли. А та по опыту знала, как ублажить подругу. Уложив Оливию на спину, она погладила ее бедра и, наклонившись вперед, принялась бороться с пуговицами на жестком тюремном халате. Наконец пуговицы были расстегнуты, грубая ткань распахнута, и обнажилось нежное тело. Джилли обеими руками вытащила груди Оливии из бюстгальтера. Они были белоснежными, полными; голубые жилки прочерчивали их, образуя изящный ажурный узор. С этой ослепительной белизной резко контрастировали выпуклые темные соски. Джилли на секунду замерла, любуясь полуобнаженной женщиной, которая постанывала от наслаждения, раскинувшись на кровати. Наглядевшись, Джилли решительно потянулась к груди Оливии и ласкала ее до тех пор, пока та не начала выгибаться дугой и сладострастно извиваться. Однако сама Джилли не поддалась разгоравшемуся желанию.

«Успеется, — подумала она. — Причем без свидетелей, а то ведь эти две клячи торчат в коридоре и подслушивают…»

Вспомнив о надзирательницах, Джилли вдруг захотела как можно скорее отделаться от Оливии. Она быстро улеглась рядом с ней на узкую койку, просунула руку между ее ногами, и через несколько секунд все было кончено.

Едва крики Оливии стихли, надзирательницы вошли в камеру.

— О'кэй, хватит с вас, птички, — игриво сказала вторая надзирательница. — Я провожу Оливию, а ты, Хьюджес, пригляди за номером четыреста девяносто восемь, ладно?

Одурманенная любовью, Оливия послушно поднялась с койки и побрела за надзирательницей к дверям словно наркоманка. Однако у порога пришла в себя и, неожиданно вырвавшись, кинулась обратно в камеру.

— Джилли! — раздался жалобный, молящий крик. Несмотря на всю свою грубость, вторая надзирательница не была злой и жестокой женщиной. Она терпеливо согласилась подождать еще несколько минут.

— Я же сказала тебе, Олив. Пришло время расставаться. Я выйду на свободу после семилетнего заключения! — Глаза Джилли странно вспыхнули. — А ты… ты не просидела тут и семи месяцев! Хватит ныть! Я ничего тебе не обещаю. Это моя жизнь, и я намерена начать ее заново. И пока что ты в мои планы не входишь!

Вторая надзирательница поволокла вопящую Оливию к дверям. Мало-помалу крики удалялись и наконец стихли.

Надзирательница Хьюджес вздохнула.

— Ты, наверно, ведьма. Да, Джилли Стюарт? — спросила она. — Не могла сказать бедной корове несколько ласковых слов на прощание!

Джилли не удостоила ее взглядом.

— Пошла вон, — сказала она надзирательнице. — Дай мне поужинать.

Джилли села за стол и придвинула к себе поднос.

— Поужинать, говоришь? — переспросила надзирательница.

Она протянула руку и сняла крышку. На тарелке лежала курица с картошкой и зеленым горошком, все было полито соусом. Ужин слегка остыл, но выглядел все еще аппетитно. Джилли взяла нож, вилку, и вдруг ее словно толкнули… Подняв глаза, она взглянула на Хьюджес. На лице надзирательницы была написана непреклонная решимость. Она подалась вперед и смачно плюнула в тарелку. Затем неторопливо подошла к двери и, оглянувшись, посмотрела на заключенную. Джилли прямо-таки побелела от ярости и готова была прыгнуть на Хьюджес, словно дикая злобная кошка. Надзирательница захлопнула дверь камеры и задвинула тяжелый засов.

— Наслаждайся своим ужином, номер четыреста девяносто восемь! — усмехнулась она.

Глава вторая

«Понедельник, понедельник… Начало очередной рабочей недели. Пора отправляться в контору, — подумала Стефани. Но, греясь в теплых, соблазнительных лучах утреннего солнца, тут же мысленно добавила:

— Но только чуть-чуть попозже».

В этой суматошной жизни Стефани лишь ранним утром могла понежиться на солнышке и позагорать, лежа на краю прекрасного бассейна, расположенного за домом. Поэтому летом, которое в Австралии бывает долгим и очень жарким, она каждое утро вставала на рассвете, пока солнце еще не припекало, и, как следует наплававшись в бассейне, завтракала у воды или в каком-нибудь укромном уголке парка, разбитого по ее проекту.

Парк, райский сад, Эдем… Мысли Стефани вновь потекли по привычному руслу. Разумно ли она поступила, назвав свой новый дом Эдемом, как назывался ее отчий дом? Лежа в шезлонге, Стефани сонно смежила веки и вдруг живо представила себе тот, старый Эдем. Старинный каменный особняк с круглой верандой, выложенной прохладными плитами, элегантные галереи на втором этаже… Этот дом считался достопримечательностью Северных Территорий. Интерьер был выдержан в лучших традициях старой Англии, а мраморный холл и отделанная дубом библиотека не имели себе подобных во всей Австралии. В парке же, наоборот, были собраны самые красивые растения, характерные для южного климата. Высокие пальмы, толстые гевеи, длиннолистные акации, красное дерево, ясени окаймляли сад — ярко-зеленый оазис на фоне однообразной, выжженной солнцем пустоши, тянувшейся до горизонта. Ближе к дому, на плодородной почве буйно росли древовидные папоротники, мхи и нежные, трепетные цветы. А великолепные розы! Они были гордостью обитателей Эдема на протяжении многих поколений. Да, эта усадьба имела много достоинств.

Только вот счастья там не было. Ребенком лишившись матери, Стефани страдала от одиночества, так как ее отец Макс Харпер, промышленный магнат, владевший нефтяными скважинами, золотыми и урановыми рудниками, совсем не занимался дочерью, все его заботы и внимание были сосредоточены на расширении и укреплении его «империи». Дочь же, долговязая, неуклюжая, одним своим присутствием постоянно напоминала ему об умершей жене, которая была тем единственным — если не считать денег, — кого Макс по-настоящему любил. У его дочери было все… кроме того, чего нельзя купить… Кроме любви, доверия и покоя…

И в детстве, и повзрослев, Стефани цеплялась за Эдем, словно утопающий за соломинку, ибо только он был для нее опорой в зыбком мире. Эдем никогда не менялся и не разочаровывал Стефани. Куда бы она ни уезжала: в колледж, в путешествие или по делам (поскольку у Макса не было сыновей, он, недовольно ворча, все-таки начал привлекать ее к работе в «Харпер майнинг»), Стефани всегда рвалась обратно домой, в Эдем. Даже когда «Харпер майнинг» перебазировалась в Сидней — Максу хотелось находиться в гуще деловой жизни, ведь компания проворачивала операции в Юго-Восточной Азии, а затем распространила свое влияние и на другие страны, — Стефани продолжала считать себя северянкой. Хотя, конечно, она восхищалась новым творением Макса, великолепным особняком, который он построил в самом фешенебельном районе на берегу Дарлинг-Харбор. Если не считать двух недолгих и неудачных замужеств (от первого родилась Сара, а от второго — Деннис), то можно сказать, что Стефани постоянно жила в этом особняке, и никто не слышал от нее ни единой жалобы. Однако при каждом удобном случае она уезжала в Эдем. Только там ей было уютно и спокойно.