– Если бы это был твой ребенок, Майлс, что бы ты сделал?

– Я бы повез ее к шаману, – ответил он.

Врачи продолжали говорить, обсуждая малоизвестные формы лейкемии, возможность применения химиотерапии, пересадки костного мозга, упоминая болезни, вызываемые окружающей средой, настолько новые, что они еще не получили названия.

– У нас есть шансы на успех процентов на десять, – закончил главный врач. – Мы должны начать лечение как можно скорее.

– Нет. – Пейдж посмотрела на него, на остальных врачей и повторила еще более настойчиво: – Нет! Не позже чем через час я забираю отсюда Алекса. Благодарю вас за ваши усилия.

Вокруг раздались протестующие голоса, но Пейдж не стала ничего объяснять.

Ее ум обрел ясность, пройдя через усталость, ужас и боль. Словно Майлс стоял рядом с ней, отрицательно качая головой и объясняя ей, где она оказалась не права.

Она совершила большую ошибку, полагая, что может защитить Алекса. Пребывание его в двадцатом веке совершенно не гарантировало его безопасность. Более того, она тем самым лишила Алекса и Майлса возможности знать и любить друг друга. Она оказалась невероятно эгоистичной, слабой, глупой и своекорыстной.

Она забыла, что Алекс – это особый ребенок, зачатый в любви в совершенно иное время. Наверное, держать его здесь все равно что пытаться перенести экзотический цветок на чужую почву.

И вновь словно включилась видеокассета, и Пейдж увидела Клару, переживающую за своего ребенка, а потом увидела Тананкоа, совершавшую таинственный ритуал над слабенькой девочкой и каким-то образом излечившую ребенка.

Сумеет ли она помочь Алексу, как помогла Элли?

Пейдж не знала, найдет ли в себе силы спуститься вниз и открыть дверь палаты Алекса.

Лео с лицом, отмеченном усталостью, как и у нее, сидел около кроватки, просунув руку между рейками и поглаживая одним пальцем щеку Алекса. Он встал, встревоженный выражением ее лица.

– Что случилось, Пейдж? Я могу помочь?

– Да, можете. Пожалуйста, позвоните во все авиакомпании и закажите мне и Алексу билеты на первый же рейс до Саскачевана. Я должна найти там этот круг среди пшеничного поля.

– Значит, вы возвращаетесь.

В его голосе звучало смирение и приятие. Он помолчал, потом выпалил:

– Вы не будете возражать, если я полечу в Саскачеван с вами и Алексом? Я не хочу вмешиваться, но если я как-то могу помочь…

Она старалась отстранить все треволнения, связанные с этой поездкой, проблемы, как везти больного ребенка, как найти тот круг в пшенице и оказаться там вместе с Алексом в нужное время.

Иметь рядом с собой Лео будет огромным облегчением. Она обняла его.

– Я не хотела бы ничего больше. Спасибо, друг.

Не сказав более ни слова, он поспешил к телефонам в холле. Она же запихала все имущество Алекса в сумку и стала составлять подробный список медикаментов, которые ей понадобятся для него.

Она склонилась над кроваткой. Алекс лежал на спине, ножка высунулась, глаза за приспущенными веками поблескивали в каком-то детском сне. Пейдж коснулась его шелковистых волос, вьющихся за ушами.

– Держись, мой дорогой, – прошептала она. – Будь сильным, и я отвезу тебя домой.

Она глянула в окно. Деревья буйно зеленели, весна в самом разгаре. Не слишком ли долго она выжидала? Много ли раз Хромая Сова проделывала эту церемонию и в конце концов махнула рукой? Она очень настаивала на том, что обряд можно осуществлять только весной и осенью.

Весна уже почти кончилась, а осенью будет слишком поздно – слишком поздно для Алекса.

Дурное предчувствие росло в ее душе, но Пейдж подавила его.

Она должна верить, она должна доверять. Ей ничего больше не остается.

Лео просунул голову в дверь.

– Я договорился о двух билетах на рейс Канадских авиалиний на сегодня на три часа дня. Я просил агента не класть телефонную трубку, пока не переговорю с вами.

Пейдж глубоко вздохнула и отключила капельницу от ножки Алекса. Это было ужасно – оторвать его от медицинского аппарата, на который она всегда полагалась, но в ней жило убеждение, что она поступает правильно.

– Подтвердите заказ, Лео.

Она одела Алекса и взяла его на руки.

– Поехали, малыш. – Она заставила свой голос звучать уверенно и сильно, хотя и не испытывала таких чувств. – Мы с тобой отправляемся повидать твоего папочку.

Держа ребенка на руках, она вышла из больницы в теплоту апрельского дня.


В деревне Повелителя Грома всегда приветствовали смену времен года. В этот год весна пришла в прерию рано, и люди радовались, потому что зима принесла болезни и трудности. Теперь шафран расцвел, и лоскуты снега, видневшиеся на коричневой почве как грязное белье, становились все меньше и таяли под лучами солнца. Женщины выносили из вигвамов спальные меха и проветривали их, а маленькие краснокожие дети сбрасывали тяжелые зимние одежды и бегали полуголые под теплым солнцем.

Как и в предыдущие дни, Тананкоа на рассвете и в сумерки созвала женщин присоединиться к ней в обряде, который, она надеялась, вернет Пейдж из коридоров времени.

Вдалеке от деревни в священном уголке она начертила на земле магический круг и побрызгала волшебным настоем, как учила ее Хромая Сова. Она пела ритуальные песни и старалась изгнать из своих мыслей все, кроме самого обряда, но в глубине души Тананкоа боялась.

Чем чаще она пыталась и терпела неудачи, тем меньше верила она в себя и в свои возможности. Она боялась, что не обладает могуществом, которым обладала Хромая Сова. Она делала все, чему учила ее бабушка, но не могла найти магический проход между мирами, через который души и тела Пейдж и ее ребенка перейдут из того мира в этот.

Она представляла себе, что слышит раздраженный старческий голос бабушки, учившей ее: «Открой свое сознание и позволь четырем ветрам продуть сквозь тебя. Проси Мать-Землю открыть дверь и потом доверься ее силе».

Тананкоа старалась выполнять все эти наказы, но все равно часть ее сознания сомневалась в ее могуществе, и эта часть становилась все сильнее с каждым разом, когда она пыталась и терпела неудачу.

Майлс уже много дней жил в деревне, ожидая.

Каждую ночь, когда она возвращалась в деревню, ужасное разочарование и боль в его глазах, когда он видел, что она одна, отдавались в ней, заставляя стыдиться своего неумения.

Ее сердце болело за этого высокого доктора в красном мундире Конной полиции, но знание, что он здесь, давило на нее, и это давление мешало ей сосредоточиться.


Майлс с вершины холма смотрел, как Тананкоа с маленькой группой женщин тянулись в сером рассвете в деревню. Он знал, что Пейдж среди них нет, но все равно вглядывался в каждую фигуру еще и еще раз на тот случай, если он почему-то пропустил ее.

Конечно, ее там не было, и он чувствовал себя так, словно какие-то частицы его души засыхали и отлетали в холодный ночной воздух. Всю зиму он убеждал себя, что его жена и ребенок потеряны для него навсегда, что он вел себя как дурак, думая иначе, но надежда ведь умирает последней.

Он стал спускаться навстречу женщинам. Увидев уныние на лице Танни и сочувствие в ее глазах, Майлс понял, что надеяться больше нечего.

– Танни, я сегодня возвращаюсь в форт. – Он взял ее за руку. – Спасибо тебе, дорогая, за все твои усилия. Этого не могло случиться, так что не огорчайся.

Ее темные глаза были полны страдания и стыда.

– Мне очень жаль, Майлс Болдуин.

Он погладил ее по руке. Один из мальчиков привел ему лошадь и принес медицинскую сумку. Майлс поблагодарил его и вскочил в седло. Он приподнял свою широкополую шляпу, прощаясь с Тананкоа, и поскакал прочь от деревни.

Он испытывал ужасное страдание и пустил лошадь в галоп, хотя и знал, что это опасно – скакать без дороги в мерцающем свете.

Он приветствовал бы смерть. Жизнь в одиночестве была ему непереносима.

Надежды больше не оставалось, теперь он это знал. Утром он напишет рапорт суперинтенданту с просьбой перевести его куда-нибудь подальше от Баттлфорда.


Поле, на которое Лео привез Пейдж, было мокрым, первые побеги травы только начали разукрашивать прерию. Круг в пшенице походил на старый, наполовину заживший шрам на поверхности земли.

На дальних полях трактор вспахивал землю под весенний сев, а здесь все было слишком сыро, и почва оставалась нетронутой, прошлогодняя стерня все еще лежала на поле. Пейдж одела свои старые кроссовки, и они уже были в грязи почти до верха.

Последние три дня Лео привозил сюда Пейдж и Алекса перед рассветом и снова за час до заката. Пейдж стояла в центре круга и ждала, Алекс, завернутый в теплое одеяло, лежал у нее на руках. У ее ног лежал разбухший рюкзак с медикаментами, а через плечо мешок с пеленками Алекса. На шее висел мешочек с золотыми монетами и медальон. В сердце у нее трепетала отчаянная надежда.

Дважды в день Лео терпеливо приносил ее сумки на то место, которое указывала Пейдж, потом уходил и стоял около арендованной машины, приподняв плечи от холодного ветра прерии, стоял неподвижно, как и Пейдж, целый час, пока солнце всходило, и еще час заката. В один из дней небо было пасмурным, и им пришлось гадать, когда придет нужный момент.

Вот так изо дня в день Пейдж стояла и ждала, не обращая внимания на ледяной ветер. Она молилась и старалась мысленным взором увидеть Баттлфорд. Она пыталась вызвать в своей памяти лицо Майлса, старалась передать послание Хромой Сове, что она ждет здесь, но страх и понимание того, что ребенок у нее на руках с каждым днем все больше слабеет, делали ее бессильной.

Когда наступал день и когда от заката оставалась только алая полоска на западном краю небосвода, Лео подходил и молча брал Алекса из ее затекших рук.

– Мы снова попробуем утром, – утешал он ее.

В эти первые дни лихорадка не мучила Алекса, но на четвертую ночь она вернулась с удвоенной силой.

Всю ночь в своем номере в маленьком мотеле, затерянном в пустынном мире, Пейдж ухаживала за своим ребенком, обмывала его, давала ему антибиотики, торговалась с Господом Богом, понимая, что маленькое тельце ее сына не сможет дальше противостоять такому испытанию.