– А что так? На самоубийцу вроде не похожа.

– Еще как похожа! Хотя, если сказать точнее, на камикадзе, – угрюмо заметил он. – Ты в интернет давно заглядывала? Свой блог не возникало желания почитать?

– У меня интернет не работает. К тому же была уверена, что блог еще вчера удалили.

– Как же, попробуй его теперь удали! – усмехнулся Венечка. – Разве что вместе с газетой. У нас благодаря твоей странице рейтинг до небес подскочил. Самая читаемая газета за последние двое суток. Народ жалуется, что сайт тормозит, медленно открывается из-за наплыва посетителей. Майков только что заходил: судя по статистике, тебя полмира читает: Россия, Украина, Германия, Америка. Статистика зашкаливает, народ бросился все твои публикации изучать. Не удивлюсь, если кому-то придет в голову выдвинуть тебя на журналистскую премию. Пулитцеровскую, к примеру.

– Ну, это ты загнул, Венечка, – грустно улыбнулась Катя.

– Вот так: век живи, век учись. Можно всю жизнь чего-то там кропать – и никто твоей фамилии не запомнит. А можно одномоментно стать звездой. Со вчерашнего вечера даже форум открыли: протестуют против увольнения.

– Кто протестует?

– Кто-кто, читатели, народ. Что удивительно, даже журналисты тебя поддерживают. Есть, конечно, те, кто язвит, но в общей массе они погоды не делают. Быстро затыкаются, вернее, их затыкают твои сторонники. Представляю, что начнется, когда сегодняшний номер прочитают.

– А что там?

– Твоя статья и послесловие. Практически без купюр. Мария Ивановна только слегка подкорректировала.

– Мария Ивановна? Она выздоровела?

– Любаша ее вызвала. Что да как – не знаю, только та сразу после ее звонка прибежала. Сделала – и заплаканная до вечера ходила. Нам тут всем вчера впору было зарыдать. Такой сыр-бор разгорелся, не передать!

– Из-за статьи? – тихо уточнила Катя.

– А из-за чего еще? В редакцию из других газет трезвонили, спрашивали, будем ли печатать. Никто не знал, что ответить. Жоржсанд даже планерку отменила. Закрылась в кабинете, все кому-то названивала, с кем-то советовалась. А затем приказала передвинуть материал о колонии на четверг, а в номер дать статью о профессоре.

– А выпускающим кто был?

– Росомахин. До последнего момента ждал. Все бормотал: правильно Катька делает, что уходит и концы обрубает. Мол, ты слишком тонкая натура, не выжить тебе здесь. Признался, что по молодости не раз пытался порвать с журналистикой, но возвращался. О чем до сих пор периодически сожалеет… Кать, если между нами: ты куда собралась переходить? Никто не поверит, что ты решила остаться без работы. Вчера вдруг все вспомнили о слухах месячной давности: тебя то ли в Москву позвали, то ли в Германию. И по всем законам жанра ты обязана была громко хлопнуть дверью, что ты и сделала. Этакий пиар-грохот. Так куда лыжи навострила, признавайся?

– И ты туда же, – тяжело вздохнула Катя. – Почему всем так хочется меня куда-нибудь отправить, трудоустроить?

– А почему бы и нет? Тем более, там у тебя друг-однокурсник, сама рассказывала. Поможет. Если выгорит, перетянешь и меня. Я здесь больше не могу. Так все задрало: и страна, и экономика, и жены, и дети. Германия, конечно, предпочтительней.

– Германия так Германия. Как скажешь… – согласилась Катя.

Настроение, которого, в общем-то, и не было, испарилось окончательно. Как и эмоции: о чем здесь спорить, что доказывать, если уж и Потюня, друг, ничего не понял, то чего ждать от других? Неужели мир настолько погряз в меркантильности, что в поступке по зову совести каждый норовит отыскать скрытый смысл?

– Для полноты картины можешь добавить, что замуж туда собралась, – усмехнулась она.

Судя по всему, к подобному вопросу ей теперь придется привыкать. Объяснять каждому, что ушла в никуда, глупо. Все равно не поймут и не поверят. Но за Веню было обидно до глубины души.

– Серьезно, что ли? – оторопел тот.

– Серьезней некуда.

– Ясно… В домохозяйки, значит, уходишь, – разочарованно протянул он. – Видать, твой полуолигарх пообещал тебе райскую жизнь с домохозяйкой в придачу. Н-да… Бабла у него навалом, раз может себе такое позволить.

– Завидуешь?

– Кому? Ему? Делать мне больше нечего, – шмыгнул носом Венечка. – За тебя радуюсь, глупая.

– Спасибо, но здесь я тебя разочарую. Я теперь в положении, когда ни мужа, ни любовника. С «полуолигархом», Венечка, мы расстались.

– И чем ты ему не угодила? Или он тебе? – после недолго молчания стал тот допытываться.

– Не сошлись характерами.

– Темнишь, – убежденно заявил Веня. – Не верю, что расстались. Поссорились – да, возможно. Но расстаться… Я ведь видел твои глаза, Катя. Да ты влюблена по уши!

– Влюблена, – не стала она отрицать. – Ну и что из того?

– Давай, выкладывай все до конца. Небось, еще одну бабу завел? Все у них, у олигархов, не так, как у людей, – сочувствующе проворчал он. – Ладно, не хочешь – не говори. Но в интернет зайди. Ждут тебя и в «ЖЖ», и в блоге, и на форуме.

– Не пойду. Может, оно и к лучшему, что интернет не оплачен. Не хочу возвращаться к прошлому.

– Неправильно это. Даже если ты ушла как журналист, то осталась как человек, как личность, мнение которой интересно людям, – попытался образумить ее Веня.

– Спасибо тебе на добром слове. Но, увы, не могу и не хочу.

– Н-да… Настроение у тебя в день рождения… – разочарованно вздохнул он.

– Это верно: день рожденья – грустный праздник. Но за поздравление спасибо. – Катя помолчала. – Вень, у меня к тебе просьба.

– Какая?

– В твоем столе, во втором ящике сверху, лежит запечатанный конверт. Отвези его по адресу, который там указан. В нем фотографии. Они из семейного архива, я обещала их вернуть.

– Это к последней статье? Сейчас посмотрю… Да, есть… «Улица Пулихова, дом…» – прочитал он. – Хорошо, закину в течение дня. А когда ты успела их положить?

– В понедельник вечером. Там еще папка, которая тебе нравилась, и так, кое-что по мелочам… Тебе пригодится для работы, а мне уже ни к чему.

– Спасибо. Только теперь начинаю верить, что ты в самом деле ушла, – погрустнел Веня. – Даже когда вчера за твой стол снова Стрельникову посадили, не верилось. А сейчас… Не знаю, что и сказать.

– А ты ничего не говори. Если какое-то время мобильный не будет отвечать, сам знаешь, где меня искать. Только это между нами, хорошо?

– Да понял я, не маленький. Ладно, не пропадай. Мне тебя будет не хватать.

– И мне. Пока.

Снова положив трубку, она посмотрела на часы. В животе урчало. Пора было предпринять попытку позавтракать.

Поставив на плиту кастрюлю, Катя подошла к зеркалу в прихожей и всмотрелась в свое отражение. Ничего хорошего: ввалившиеся глаза, впалые щеки, мертвенно-бледная, с землистым оттенком, кожа, всклокоченные волосы.

«Краса ненаглядная, – усмехнулась она и обхватила руками талию. – Вот ведь жизнь: пришла любовь, а вместе с ней под ручку – счастье и беда. Так теперь и будем маяться втроем… Хоть одному можно порадоваться: кажется, еще больше похудела. Даже бедра сошли, – переместила она ладони чуть ниже. – Такими темпами скоро кожа да кости останутся. Надо ехать к докторам… Но о плохом лучше не думать, – приказала она себе. – И так хуже некуда…»


Открыв дверь родительской квартиры, Вадим неслышно вошел в прихожую. Не хотел потревожить мать, если она еще спала. Но неслышно не получилось: из гостиной с радостным лаем выбежал Кельвин, за ним появилась Галина Петровна.

– Тихо! Тише! – зашипели они на пса.

Но тому было все равно. В приступе неудержимого восторга он скакал, крутился, поскуливал, подпрыгивал, пытаясь лизнуть в нос.

– Галя, кто там? – приглушенно послышалось из-за двери спальни.

– Это Вадим, – громко ответила женщина, тяжело вздохнула, опустила глаза и ушла на кухню.

– Привет, мама, – зашел он в комнату.

Привычно поцеловав в щеку, он присел в стоявшее рядом с кроватью кресло и легонько сжал в руках ее ладошку. Переместив пальцы к запястью, профессиональным движением отыскал пульс, прислушался к ритму. Сердце вроде стучало нормально. Значит, лекарства приняты и действуют. Это немного успокоило.

Но выглядела она неважно: бледное лицо, заплаканные, без искры жизни, глаза. Во всем облике – какая-то изможденность, немощность, присущая лишь безнадежно больным, умирающим людям. От жалости перехватило дыхание, душу полоснуло острой болью.

– Вот, вернулся, – не зная, что сказать, улыбнулся он.

– Вадик, скажи, что это неправда, – как-то обреченно попросила мать.

В глазах мелькнул слабый лучик надежды и тут же, не дожидаясь ответа, сам по себе погас.

Тяжело выдохнув, сын нагнулся, приподнял безвольную руку матери, потерся щекой, уткнулся в нее лицом и замер.

– Как же так, Вадик? – зашептала она. – Как же так?

– Не знаю, мама, – не поднимая головы, тихо ответил он. – Прости меня.

– Мы должны ее простить… – добавила она едва слышно.

Сын только вздохнул. В комнате воцарилась тишина – ни звука, ни шороха. Никаких движений. Даже слабая пульсация в запястье, как показалось Вадиму, в какой-то момент стала затухать.

Он поднял обеспокоенный взгляд. По щекам матери текли слезы, мелко подрагивал подбородок. Явно удерживалась из последних сил, чтобы не зарыдать. Или сил на это уже просто не осталось?

– Мама, – обеспокоился Вадим. – Мама! – легонько тряхнул он ее за плечо.

– Все хорошо, сыночек, – пошевелила она бескровными губами, слегка приоткрыла заплаканные глаза и тут же опустила веки.

Моментально напрягшись, Вадим нащупал лежащий на столике тонометр, быстро закрепил манжетку, накачал грушу и в первую секунду не поверил собственным глазам. Такого низкого давления у матери никогда не было!

Вскочив, он метнулся из спальни на кухню, где хранилась аптечка.

– Галина Петровна, вызывайте «скорую»! – столкнувшись со встревоженной женщиной, попросил он. – Скажите: гипертоник, низкое давление, теряет сознание.