Кто он такой? Откуда взялся?

Как это ни глупо, но в первое мгновение она решила, что это дьявол. Его ладонь была большой и сильной, темный плащ скрывал его фигуру, и он так решительно преградил ей путь, что лишил ее воли и способности к сопротивлению. Но стоило ей увидеть его лицо, как она поняла, что это не дьявол. Скорее ангел. Даже в темноте его волосы светились. Как и его глаза — то ли голубые, то ли серые. Нет, конечно же, голубые. И он очень правильно говорил по-английски.

Кто он? Шпион? Их сейчас полно кругом. Да и жандармов тоже. Может, он жандарм, хотя на нем и не было формы? Жандарм, посланный шпионить за ними. И он видел их всех, видел Оуэна, Эмриса, Йестина, дедушку. Правда, он не знает их имен, она их не назвала ему. Но ведь узнает, и в первую очередь про Оуэна. Господи, Оуэн вел собрание! Этот шпион должен был его прекрасно разглядеть.

Она заметила, что почти бежит, когда уже миновала долину. Не чуя под собой ног, она свернула на знакомую улицу и, никем не замеченная, юркнула в темный дом. Здесь она в безопасности. Бабушка сейчас наверху и, даже если не спит, вряд ли спустится вниз. Дедушка с Эмрисом вернутся не раньше чем через полчаса. Торопливо раздевшись на кухне, Шерон натянула ночную рубашку и скользнула за занавеску, где была ее кровать — та самая, которую ей отвели, когда она семнадцатилетней девушкой пришла в дом деда, и которая снова стала ее, когда она вернулась сюда после смерти Гуина и их сына.

Она лежала под одеялом, вся дрожа, и молила Бога, чтобы дед и Эмрис поскорее вернулись домой, хотя понимала, что стены дома не спасут их. Завтра все они будут схвачены. Что с ними сделают? Неужели их всех посадят в тюрьму? Но кто тогда будет работать в шахте? Останутся только женщины — ведь мужчины, все до единого, были на собрании, даже те, кто не поддерживает хартию. Слух о приезде известного оратора, мистера Митчелла, взбудоражил всю долину.

Ведь и она не смогла сдержать своего любопытства — единственная из всех женщин долины.

Ей некстати вспомнились слова Оуэна: «С того, кто не поставил свою подпись сегодня, мы спросим завтра».

У нее до боли сжалось сердце. Ох, Оуэн, Оуэн. Завтра его выбросят с работы и скорее всего арестуют. Англичанин видел его лицо. Лица других он, возможно, и не разглядел, но Оуэна он запомнил и обязательно запомнил эти его слова.

Скрипнула дверь, две темные фигуры на цыпочках прошли через кухню.

— Дедушка, это вы? — тихо окликнула Шерон, выглядывая из-за занавески. — У вас все в порядке?

— Да, все хорошо, — также шепотом ответил ей дед.

— Спи, Шерон, — раздался громкий голос Эмриса. — Что за охота тревожиться по пустякам? Скоро утро, тебе на работу.

— Спокойной ночи, — прошептала Шерон.

Она не могла даже намекнуть им, какая ужасная опасность подстерегает их. Она прислушивалась к шагам наверху, к скрипу половиц под их усталыми ногами, и от страха у нее стало сосать под ложечкой.

И тут она вспомнила поцелуй, вспомнила ужас, охвативший ее в то мгновение, когда рука незнакомца зажала ей рот и она почувствовала его тело, такое большое, сильное и мускулистое, и позже, когда ее губы оказались во власти его губ. Она была почти уверена, что попала в грязные лапы насильника.

Он запомнил ее, и он ясно дал понять, что будет искать встречи с ней.

Шерон поджала коленки, свернулась калачиком, с головой укрылась одеялом, словно оно могло защитить ее от ужасного англичанина, полудьявола-полуангела. Он имел смелость похитить у нее поцелуй, а сейчас держал в своих руках судьбу, а может, и саму жизнь Оуэна.

Господи, милостивый Боже, спаси и сохрани, лихорадочно повторяла она, засыпая.

Глава 2

Джошуа Барнс, коротконогий, лысоватый англичанин с круглым брюшком, выдававшим пристрастие к пиву, жил один в небольшом каменном доме, выстроенном на территории Гленридского парка. Энергичный, с крепкой деловой хваткой, он так успешно управлял заводами и шахтами, расположенными в долинах Уэльса, что владельцы некоторых из них пошли на то, чтобы взять его в долю. Его ценили не только как расторопного управляющего, но и как человека, сумевшего за десять с небольшим лет превратить Кембран из жалкой деревушки в поселок, а его рудники и чугунолитейные заводы — в прибыльные предприятия.

Рядом с многоопытным управляющим Алекс чувствовал себя младенцем. В первый же день, когда они с Барнсом отправились осматривать заводы, молодой граф понял, насколько он невежествен в вопросах бизнеса и производства. Увиденное поразило и озадачило его. Ему, аристократу, который за свои двадцать девять лет выезжал из Лондона только в загородное поместье, все здесь было в диковинку. И потому он с большим вниманием слушал Барнса, стараясь понять и запомнить хоть что-нибудь из его объяснений.

Алекс не решился заговорить с кем-либо из рабочих. Они говорили между собой на валлийском наречии, и хотя он знал, что они должны понимать английскую речь, ограничился приветливыми кивками и улыбками.

Однако он поймал себя на мысли, что рабочие занимают его гораздо больше, чем слова Барнса. Он внимательно всматривался в их лица, надеясь увидеть уже знакомые. Но это ему показалось бессмысленным занятием. Хотя Алекс был почти уверен в том, что одного из рабочих, крепкого, обнаженного по пояс мужчину с блестящими от пота крупными бицепсами и мощным торсом, всем своим видом напоминавшего боксера, он уже видел — он председательствовал ночью на собрании, — однако утверждать этого наверняка Алекс не мог.

С особым вниманием он всматривался в лица женщин, но ни одна из них не походила на ту, что встретилась ему ночью в горах. Ее он узнал бы с первого взгляда. Ему бы доставило удовольствие увидеть ее — и ее реакцию на его появление здесь.

— Это все очень любопытно, — сказал он, когда они вышли из цехов, и тут же сообразил, насколько неудачна его оценка. Пожалуй, она могла бы и оскорбить Барнса, положившего немало сил на то, чтобы наладить производство и сделать его прибыльным. — На шахты мы сходим завтра, если не возражаете. Да, и мне хотелось бы побольше узнать о рабочих. Сколько их здесь, какова продолжительность рабочего дня, какое жалованье они получают, ну и так далее.

— Я завтра же представлю вам все бухгалтерские книги, милорд, — сказал Барнс.

— Кроме того, я хотел бы знать о рабочих организациях, — осторожно добавил Алекс, — если, конечно, они существуют.

— Есть касса взаимопомощи, — ответил управляющий. — Ее члены регулярно платят взносы и в случае болезни могут рассчитывать на пособие. Других объединений ни на заводе, ни на шахте нет, милорд. Каждый работник знает, что это влечет за собой немедленное увольнение.

— А что же чартизм — неужели он не проник в эти края? Насколько я знаю, идеи чартистов довольно популярны среди рабочих промышленных районов.

— Как вам сказать, милорд. Разъезжают тут всякие агитаторы, пытаются настроить людей против правительства. Но рабочие знают, чем грозит им участие в подобного рода собраниях. Нет, милорд, в этом отношении здесь все спокойно.

Алекс отпустил Барнса и поспешил домой. Он тревожился за дочь, ему было не по себе от мысли, что на целый день оставил ее одну пока еще в чужом для нее доме. Бедняжка Верити. Наверное, ужасно скучает в компании пожилой няни. Ему уже давно следовало бы жениться — хотя бы потому, что девочке нужна мать. Нужно было жениться на Лоррейн сразу после помолвки, а он все раздумывал и колебался, пока она в конце концов не предложила ему расторгнуть помолвку.

Шагая к дому, Алекс спрашивал себя, почему он не рассказал Барнсу о ночном собрании, но, так и не найдя никакого вразумительного объяснения своей скрытности, постарался забыть об этом. В конце концов, пока он здесь чужак и совсем не собирается поднимать шум из-за ерунды.

Несколькими прыжками он преодолел лестницу, ведущую на второй этаж, распахнул дверь детской, и Верити с радостным криком бросилась ему навстречу. Он поймал ее и со смехом закружил по комнате.

— Ну, как поживает моя дочурка? Соскучилась по папе?


После ужина Шерон, невзирая на протесты бабушки, взялась мыть посуду. Конечно, она устала, конечно, она ног под собой не чувствует после дневной смены: весь день она таскала тележки с углем, весь день в буквальном смысле тянула лямку, и оттого у нее ноют плечи. Иногда, особенно в нижних туннелях, приходилось передвигаться даже на четвереньках — в кромешной темноте, духоте, задыхаясь от угольной пыли.

И все-таки она решила сама помыть посуду. Ведь бабушка тоже не бездельничала днем. В доме был порядок, все сияло чистотой, одежда была выстирана, выглажена и сложена аккуратными стопками, и это при том, что воду приходилось носить в ведрах издалека и ставить на огонь. К тому времени, когда Шерон вернулась домой, поспела уже и горячая вода для купания — для нее и для деда с Эмрисом, когда они вернутся со смены на заводе. И само собой, бабушка приготовила ужин.

Шерон, возможно, последовала бы совету бабушки и отдохнула, но ей нужно было чем-то заняться, чтобы не выдать неожиданно охватившего ее волнения. Потому что родные ее говорили сейчас о графе Крэйле, владельце Кембрана, который неожиданно объявился сегодня на заводе и пробыл там почти целый день.

— Настоящий англичанин, — сказал Эмрис. Он сидел в кресле у огня, вытянув длинные ноги и почти касаясь ими ног отца, расположившегося напротив. — Правда, отец? Видела бы ты его, мама. Важный, как индюк, все ходил кругами да кивал нам, словно ему есть дело до наших забот. На самом-то деле его волнуют только его денежки. Я едва удержался, чтобы не плюнуть ему в спину.

«Он блондин?» — чуть не вырвалось у Шерон. Она прикусила язык и принялась с удвоенной энергией тереть полотенцем уже сухую тарелку. Она могла бы поспорить на свое недельное жалованье, что он блондин. Высокий блондин. Тот самый, которого она встретила в горах и который поцеловал ее.

— Ну-ну, зачем ты так, Эмрис, — примирительно проговорила Гвинет Рис. — Он не сделал нам ничего дурного. Он не виноват, что родился англичанином. Мне кажется, ты должен относиться к своему хозяину с большим почтением.