– Может быть, он захворал? – забеспокоилась Гортензия.

Фульк де Лозарг пожал плечами.

– Я бы не удивился. Он увидел, что вы спокойно все едите и еще не отравились, обрадовался и тотчас же объелся. И особенно часто прикладывался к вину. Но оставим его! Мне нужно сказать вам нечто важное…

Он подошел к столику с напитками, взял оттуда две небольшие рюмки и бутылку с выгравированными на ней золотыми буквами.

– Хотите сливовой наливки? Она просто превосходна…

– Спасибо. Не люблю крепких напитков.

– И напрасно. Они иногда очень помогают… Держите, я налью вам всего лишь несколько капель. Может, еще передумаете, а мне вовсе не хочется, чтобы вы тут падали в обморок…

Сказано – сделано, и уже тоненькая струйка наливки потекла в рюмку, которую он поставил на столик возле ее кресла. Гортензия нахмурила брови.

– Почему я должна падать в обморок? У меня нет такой привычки, к тому же и причины никакой. Я себя прекрасно чувствую…

– Надеюсь, ваше хорошее самочувствие останется таковым, хотя, боюсь, оно может испортиться, когда вы узнаете о крушении ваших надежд…

От внезапной тревоги Гортензия словно онемела. Какая неприятная была в тот вечер у маркиза улыбка! Слишком любезная! Да и недобрый огонек горел в светлых глазах.

Тревога сменилась ужасом, когда в руках у тирана она увидела письмо со сломанными тремя печатями. К счастью, гнев вовремя пришел ей на помощь, она в бешенстве встала с кресла:

– Где вы это добыли? Я считала, что нотариус – лицо официальное, он принес присягу, и можно было без опасений довериться ему…

– Бесспорно, мэтр Мерлен полностью соответствует этим вашим представлениям, но только, когда вы были у него, нашему славному нотариусу показалось, что вы немного не в себе. Виду он, конечно, не показал, поскольку не годится противоречить тем, у кого разум не в порядке…

– Не хотите ли вы сказать, что этот человек принял меня за сумасшедшую?

– По сути, вы недалеки от истины, хотя слово не кажется мне вполне для такого случая подходящим. Скажем лучше… дама нервная и находящаяся под влиянием навязчивой идеи. Но дело в том, что этот славный нотариус всегда относился ко мне с уважением, граничащим с восхищением, и даже испытывал нечто вроде дружбы. Мы ведь знаем друг друга столько лет! Когда вы ездили к нему, он внимательно вас выслушал, а потом спрятал то, что вы ему оставили, рассчитывая на днях со мною объясниться. И когда я сегодня съездил к нему, он сразу же отдал мне письмо. Должен сказать, читая, что тут написано, мы оба от души повеселились.

– Повеселились? Этот человек смеялся, читая о ваших преступлениях? Он что, действительно так вас любит?

– Прежде всего он человек здравого смысла. Видите ли, всякие эксцессы страшат простые души и толкают их к недоверию. Вы, моя дорогая, написали тут целый роман, и мне ничего не стоило отнести все описываемое вами на счет вашего же богатого воображения…

– Воображения? Этот человек такой же подлец, как и вы, маркиз, такой же законченный негодяй…

– Он? Ну что вы, это милейший человек. Не его вина, что он уважает меня, а вас воспринял как… несколько экзальтированную особу. Кроме того, в наших краях люди были очень удивлены, узнав, что вы бросили сына на произвол судьбы всего через несколько дней после его рождения. Здесь у людей твердые правила и устоявшиеся взгляды. А парижанки, кстати, у нас имеют репутацию убежденных искательниц приключений… Но полно, моя милая, не дуйтесь! Не предполагали же вы всерьез, что наши бравые сенфлурцы толпой сбегутся к этому дому с воплями, требуя предать меня смерти!

Чувствуя, что ноги отказываются ей служить, Гортензия оперлась на столик. Пальцы ее наткнулись на холодную стеклянную рюмку и схватили ее. Ей действительно потребовалась поддержка, и приготовленное питье оказалось совсем не лишним. Она залпом выпила, чуть не задохнулась, но почувствовала, как внутри разливается тепло.

– Видите, я был прав, – издевался маркиз. – Ничто так не успокаивает эмоции, как старая сливовая наливка. Но присядьте же, и поговорим! Все это не что иное, как новый поворот событий в вашем романе, а мои чувства к вам нисколько не изменились.

Но она садиться не стала.

– Как вы узнали, что у мэтра Мерлена было мое письмо?

– О, это было очень просто. Несмотря на возраст, зрение у меня отличное, и я видел, как вы ловко передали Деве какую-то бумажку. По моему приказу за поворотом дороги его ожидали Шапиу с сыном. Они оглушили его немного… о, не беспокойтесь, с ним ничего серьезного не произошло! Просто, придя в себя, он обнаружил у себя на лбу большую шишку.

Это уже было для нее слишком. Еле сдерживаясь, чтобы не закричать от бессильной злобы и не разрыдаться, она выбежала из гостиной, взлетела на второй этаж и заперлась у себя в комнате.

Прошло довольно много времени, пока Гортензии удалось успокоиться и привести в порядок свои мысли. Горько было сознавать, что ее принимали за сумасшедшую и за негодную мать, но, в конце концов, так говорил маркиз, и говорить он мог так для того только, чтобы ее помучить. Достаточно было вспомнить похороны Дофины, с каким уважением, как дружески все к ней тогда отнеслись, да и слова вдовы де Сент-Круа: «У нас в замках мы всегда узнаем, что происходит у соседей». Что до ее безумия, в это никто не поверит. Безумством было как раз предполагать, что оставленное у нотариуса письмо могло бы защитить ее от козней Лозарга. Безумно и безрассудно было сдаться на милость врагу и таким образом оказаться у него в плену.

Мысль о разлуке с сыном была для нее невыносима, однако, поразмыслив, она пришла к такому заключению: главное – уехать из Лозарга и вернуться в Комбер. Разве можно серьезно относиться к угрозе маркиза запретить ей навсегда видеться с малышом? Нельзя же было держать Этьена всю жизнь взаперти, никуда не выпуская из этой крепости? Главное для Гортензии теперь отыскать Жана. Вдвоем уж они одержат над маркизом верх.

С утра она занялась своим туалетом, выбрала амазонку, которую не надевала с самого своего приезда сюда, и спустилась в кухню, где над кастрюлями колдовала Годивелла, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не разбудить ребенка. Его колыбелька была тут же, у окна. Вооружившись мехами, она раздувала огонь в печи, тлевший всю ночь. Пламя уже разгоралось, весело трещали дрова. Увидев Гортензию, старуха от удивления чуть не подскочила:

– Уже встали, госпожа Гортензия? Что так рано?

– Годивелла, мне надо с вами поговорить. Вы ведь позавчера мне сказали, что дорожите Этьеном больше всего на свете?

– Истинная правда! И не сказать вам, как я люблю его, ангелочка…

– Я так и думала. Годивелла, я поручаю его вам. Я уезжаю.

– Уезжаете? Но…

– Да, я знаю. Маркиз постарается теперь все предпринять для того, чтобы мы с ним не виделись, но я должна, хоть мне и больно, пойти на этот риск. Я не могу больше тут оставаться…

– Но все-таки останетесь! – раздался сзади голос маркиза. Она не слышала, как он подошел. – Несмотря на все ваши меры предосторожности, я слышал, как вы выходили из своей комнаты, и заподозрил неладное. Не хотелось бы, чтобы вы сохранили какие-то иллюзии. Запомните хорошенько: вы больше никогда отсюда не выйдете, моя дорогая Гортензия.

– А ваше слово? Не вы ли утверждали, что я могу идти куда и когда мне угодно, если откажусь от мысли забрать у вас сына?

– И вы предпочли бегать по лесам, чем жить подле ребенка. Какая ужасная мать!

– Не вам об этом судить! Вы сами никогда не были хорошим отцом. Так вы сказали это, да или нет?

Маркиз потянулся, запустил ложку в горшок с медом на большом столе.

– Еще так рано, а у вас опять на уме разные глупости! Как я от вас устал, моя дорогая…

– Вы ответите или нет? Вы так говорили?

– Конечно, конечно… говорил. Но вы должны понять, со вчерашнего дня многое изменилось. Такого человека, как вы, нельзя отпустить на все четыре стороны, нельзя дать вам полную и безоговорочную свободу. Так что, с вашего позволения, я изменю свое решение. Вы больше никогда не покинете этот дом, я не приму никаких условий. А теперь не хотите ли чашечку кофе? Или же предпочтете сразу подняться к себе?

– Не собираетесь же вы держать меня здесь до конца моих дней?

– Кто может предвидеть, когда наступит конец? – вздохнул маркиз, закатив глаза к потолку. – Во всяком случае, не бойтесь: я не лишу вас возможности дышать нашим чистым горным воздухом, но… только в моем обществе.

– Напрасно вы так уверены в себе, маркиз! Все может повернуться не так, как вам угодно. Вы забываете, что есть еще и бог!

– Так попросите его раскрыть перед вами двери этого дома. А я отказываюсь. Годивелла… я есть хочу…

Не в состоянии слушать дальше и не желая показать этому монстру свою растерянность, Гортензия снова направилась к себе. Но на лестнице она столкнулась с Гарланом.

– Тихо! – шепнул он ей. – Не шумите!

– Вы меня напугали, – прошептала Гортензия в ответ.

– Не меня надо вам бояться. Я вчера вечером и сегодня утром все слышал… Нужно соблюдать осторожность. Этот человек безумец… опасный безумец…

– Он держит меня здесь взаперти. Чего мне, по-вашему, еще бояться?

– Яда… Я знаю, у него есть яд. Из моей лаборатории пропал один флакон… Он бережет его для меня.

Взглянув на потерянное лицо этого бедняги, Гортензия подумала, что неизвестно, кто из них более безумен, и захотела утешить Гарлана.

– Зачем ему избавляться от вас? Ведь вы всегда верно ему служили.

– Именно потому, что я больше стал не нужен. Идемте наверх! Он может услышать. И вообще я боюсь, он меня теперь не выносит. На моем лице отражается его гадкая душа. Вот он и хочет моей погибели.

– Так уезжайте! Что вам-то здесь делать?

– Куда мне ехать? Это мой дом… мой предок Бернар де Гарлаан владел им… Я знаю, что сокровище здесь… оно ждет меня. Вот и остался искать. Но я хочу жить! Вот и питаюсь молоком и тем, что где-нибудь раздобуду. Так было до вашего приезда. А теперь опять начну.