Николай постоял в дверях, потом растерянно посмотрел на свои руки, потоптался.

— Я приду еще, переоденусь только, — глухо сказал он Кате. — Что помочь?

— Да ничего вроде, все уже делается. На кладбище поехали, договориться на послезавтра, на утро…

— Поминки здесь, в доме? — спросил он неожиданно.

— Учителя сказали, закажут в кафе, — упавшим голосом отвечала Катя. — Я ведь не знаю, как надо…

— Ну, в кафе, так в кафе, — согласился он. — Вы как, не испугаетесь ночью?

— Н-не знаю. — Катя слегка опешила. Она как-то не думала о том, что ночь ей придется провести здесь, с неживой бабушкой.

— Ну ладно, я приду через час, — примирительно сказал Николай, — обсудим.

Катя кивнула. Было странно, что он разговаривает с ней, как близкий, как родственник, а она так же просто, не задумываясь, отвечает. «Бабушка умерла, все изменилось», — подумала она, и это объяснение показалось совершенно ясным и правильным.

Поминки

Жук горевал, забившись под сарай. Когда рано утром Марианна вышла из дома с убитым видом, он сразу все понял.

Жук заплакал, попробовал повыть, но выходило плохо — горло перехватывало. Услышав его, за забором зашлась визгом Лада, выразила соболезнование. Из дальнего угла сада забухал сочувственным басом Полкан: уже все всё знали. Даже вечно ругающиеся по делу и без дела воробьи притихли, на всякий случай отлетели подальше от дома.

Марианна села рядом с псом, прикрыв лапки хвостом, задумалась.

— У-у-у, — убивался Жук, — бедная Бабушка, не выйдет теперь к на-а-ам, оставила нас, сиро-о-от…

Марианна скептически посмотрела на него:

— Тебе Бабушку жалко или супа?

— Ну-у, — остановился от такого коварства Жук. — Бабушку жалко, и супа тоже жалко. А тебе что, все равно?

— Нечего выть, гляди, Внучка еще наподдаст за шум, — посоветовала кошка. — Сиди тихо, народ все время идет прощаться, не привлекай к себе внимания. Похоронят Бабушку, там что-нибудь придумаем.

— Похоронят — это когда закопают, да? — слезливо спросил Жук. — Это Бабушку в землю, что ли?

Марианна величественно махнула хвостом, не спеша пошла по дорожке в сад. Она присмотрела себе одного глупого воробья на обед, нужно было только обустроиться в засаде и подождать…

Жук поплакал еще, потом поскреб землю под сараем, вырыл ямку и улегся в нее. Раз есть с утра не дали и обеда не предвидится, самое время было поспать.


Желающие попрощаться со школьной учительницей Екатериной Васильевной шли до самого вечера и на следующий день.

Первую ночь с Катей в доме остался Николай Петрович, который заставил ее выпить сладкого чаю и чуть ли не насильно уложил спать в гостиной. Она сначала сопротивлялась, но, к своему удивлению, заснула, как камень, и проспала до шести утра.

Когда утром она вошла к бабушке, Николай сидел в старом кресле и читал какую-то толстую книгу, освещая ее занавешенной настольной лампой.

Бабушка все так же кротко улыбалась, цветы ничуть не увяли. Катя, которая очень боялась увидеть следы тления на ее лице, даже немного успокоилась, ничего подобного не заметив.

Следующим вечером Катя решительно отклонила предложение Николая подежурить ночь и заявила, что справится сама, а вот ему необходимо поспать — за эти сутки без сна сосед явно осунулся и выглядел как тяжелобольной.

Вторую ночь она сама провела в кресле возле бабушки, временами задремывая, но утром совсем не чувствовала усталости. Похоронная церемония, растянувшаяся на полдня, показалась ей короткой. У дома, когда гроб вынесли, многие пожелали сказать прощальные слова, но говорили одно и то же: каким добрым и светлым человеком была Катерина Васильевна и как ее все любили.

Катя смотрела на людей, толпившихся у гроба, поставленного на два табурета, и думала с горечью, как все же мало она знала о бабушке, как мало и редко с ней разговаривала. А теперь и спросить о многих вещах было не у кого.

Виктория Никифоровна властно распоряжалась ходом церемонии, по всему было видно, что ей это и не впервой, и в утешение. Она же сунула Кате в руки тарелку с кутьей, завязанную в белый платок, скомандовала, когда отъезжать на кладбище, когда опускать гроб и закапывать…

Кате казалось, что все происходящее с ней уже было, хотя точно знала, что на похоронах отца и мамы было все по-другому, а на похороны дедушки она и вовсе не попала — была на практике за границей, и ее решили не вызывать. Но тут и деревенское кладбище с его разношерстными и наивными памятниками и крестами, и соседские старушки, и яркий июньский день — все это как будто бы уже было с ней, но как-то в стороне. Словно в старом кино.

Поминки тоже прошли по краю сознания, как будто ей кто-то рассказывал о них. Какие-то люди вставали с рюмками в руке, произносили речи, выпивали, за ними вставали следующие… Почти никого она тут не знала, но понимала, что ее знают все, исподтишка показывают на нее друг другу и, прикрыв рот ладонью, что-то рассказывают про ее жизнь, родителей, про то, что редко и ненадолго приезжала к бабушке.

«Молодые, они все такие, не помнят про стариков», — читала она по глазам шепчущихся. Хотелось сказать, что это не так, что она никогда не забывала бабушку, часто звонила и писала, посылала деньги, но все эти оправдания и ей самой казались жалкими и ничтожными. На самом деле бабушка жила все последние годы без нее, пока она решала свои многочисленные, казавшиеся важными и такие не важные сейчас проблемы…

Наконец, после очередной речи все как-то дружно встали и пошли на выход. Катя растерянно встала у стеклянной двери кафе, кивая и пожимая протянутые руки. Какой-то пьяненький дедушка долго обнимал ее, роняя слезы на свой пыльный пиджак. Две женщины гремели тарелками, собирая недоеденное со столов — все это было каким-то само собой разумеющимся. Катя машинально тоже стала было собирать со столов домашние скатерти.

— Вы не суетитесь, все сделают и без вас, — тихо сказал подошедший к ней Николай, вынимая из стиснутых пальцев кипу грязных салфеток, на которых бабушкиными руками были вышиты какие-то цветочки и вензеля. — Вы останетесь еще или сразу уезжаете? В смысле, в Питер?

— Я не знаю, — неуверенно сказала Катя, не очень хорошо сама понимая, что говорит. — У меня вообще-то отпуск, взяла с бабушкой побыть…

— Ну вот и хорошо, — ответил Николай. — Значит, до девяти дней останетесь.

— Да-да, конечно, — заторопилась Катя, только сейчас вспомнив, что положено еще отметить поминки и на девятый, и на сороковой день.

— Я зайду попозже, собаку покормлю, а то ее, наверное, и вчера не кормили? — полуспросил Николай.

Катя опять с удивлением вспомнила, что да, не кормила Жука, да и кошку тоже.

— А чем покормите? — беспомощно спросила она. — Наверное, надо им сухого корма купить, что ли?

— Не беспокойтесь, найдется чем, вон на тарелках сколько добра осталось, — слегка усмехнулся Николай. — Сухой они вряд ли будут, не приучены в деревне.

Заговор дворовых

Жук сильно удивился, когда Сосед принес ему целую кастрюлю всякой всячины. Он уже было совсем приуныл, поняв, что и сегодня еды не дождешься. Сосед поставил на крылечке и блюдце с молоком — ясное дело, для Марианны.

Она тут же материализовалась из вечернего воздуха, покрутилась у блюдечка. Молоко она не любила, предпочитала сметану, но где уж было Соседу догадаться… Марианна без особого желания полакала молока, испачкав подбородок и фибриссы. Теперь придется целый час вылизываться, с неудовольствием подумала она, то ли дело сметана…

Жук ополовинил миску, уделив особое внимание колбасным шкуркам, хозяйственно прикинул, что и на завтра еще много осталось, носом задвинул миску подальше под сарай — а то много тут всяких ночью шляется, всех не накормишь! Почесал бока, раскидал попросторнее сено в будке и совсем уже было улегся на ночлег, как вдруг увидел в сумерках фосфоресцирующий кошачий взгляд.

— Тьфу ты, Мариванна, напугала, — взбрехнул он. — Чего тебе на ночь глядя?

— Все дрыхнешь? — вопросом на вопрос ответила кошка, внимательно оглядываясь по сторонам. — Ждешь, пока на улицу выкинут?

— Ну вот, — заныл Жук, — только поел в первый раз за два дня, спать собрался, тебе бы вечно настроение испортить! Может, еще не выкинут…

— Есть мысль, — заговорщицки прошептала кошка. — Надо бы обсудить…

— Давай! — загорелся Жук, уж в чем в чем, а в превосходстве Марианны по части мыслей и других подобных штук он и не сомневался. Умна, зараза!

— Внучку надо оставить здесь! — отрезала кошка.

— Это как это? — выпучил глаза пес.

— Замуж отдать, — сыто промурлыкала Марианна.

— Замуж? — обалдел Жук. — За кого это?

— За Соседа, — так же сыто продолжала кошка.

— Дак разве ж он женится? — свесил ухо Жук. — Он же… как это… холостяк?

— Да какой он холостяк! — возмутилась Марианна. — Женат был, сыну сейчас двенадцать лет. Только жена от него четыре года назад к другому ушла и ребенка забрала. Когда он на войне был.

— Да ну? — изумился Жук. — А Бабушка никогда не рассказывала.

— Вот еще, тебе не рассказывала, а я точно знаю, он сам при мне ей говорил, — высокомерно сказала кошка. — Правда, только один раз, но Бабушка ему тогда сказала, чтобы он не горевал, что главное — ребенок, его интересы.

— А у ребенка у нас какие интересы? — деловито спросил Жук. — Охота, рыбалка, футбол, велик?

Его любопытство было не праздным. Конечно, про охоту и рыбалку он сказал для красного словца. Дедушка, прошедший большую войну, был убежденным пацифистом, ни охоты, ни рыбалки не признавал и Жуку не разрешал охотиться. О радостях рыбалки пес знал только по опыту соседских ребятишек, которые часами сидели на берегу хилой деревенской речки с самодельными удочками. Жук, когда было свободное время, тоже посиживал рядом, с любопытством шевеля рыжими бровями, когда на берег вылетала серебристая рыбка. Весь улов составляли эти неказистые рыбешки-ротаны, которых ели даже не все кошки — Марианна, к примеру, брезговала.