— Фил, можешь не продолжать. Я знаю, в чем меня обвиняют. Я не хочу об этом говорить.

— Неужели? Если сенаторы вызовут тебя повесткой, говорить придется. Выбора у тебя не будет.

— Пока он есть, — ответил Джонас.

На другом конце провода помолчали.

— Как адвокат я не могу советовать тебе выбирать этот путь.

— А как друг?

— Потому-то я и звоню тебе в столь поздний час.

— Я свяжусь с тобой, Фил. Не буду говорить, куда я поехал. Если тебя спросят, ты действительно не будешь ничего знать. Но я с тобой свяжусь.

Моника проснулась, села, посмотрела на мужа. Тоже голая, и Джонас с удовольствием оглядел ее. Груди Моники, которые ему так нравилось ласкать, чуть пополнели, поскольку она немного поправилась, приближаясь к сорока годам. Округлился и животик, а вот ноги по-прежнему оставались стройными. Не наросло ничего лишнего и на шее и подбородке. Темно-каштановые волосы, взлохмаченные после сна, обрамляли волевое лицо, с юных лет отражавшее ее сильный характер.

— Ты куда-то собрался или я что-то не так поняла? — спросила Моника.

— Приходится удирать, — кивнул Джонас. — Судебный исполнитель желает вручить мне повестку. Пара сенаторов хочет содрать с меня кожу на сенатских слушаниях по авиакомпаниям. Я не хочу давать показания. Просто не могу их давать.

— А что ты натворил?

— Ничего незаконного. — В голосе прорвались нотки раздражения. Как она могла подумать, что он преступил закон. — Я руководствовался советами компетентных юристов. Но слушания в конгрессе затеваются лишь для того, чтобы выставить бизнесмена в дурном свете, особенно если об этом бизнесмене обязательно напишут газеты. Они могут даже надавить на Министерство юстиции, чтобы там начали судебное расследование. Я не сделал ничего незаконного, и меня наверняка оправдают, но до этого два или три года будут таскать по судам.

— И какие у тебя планы?

— На какое-то время исчезну.

Моника вздохнула, оглядела спальню. Новая мебель, которую она еще не привыкла считать своей.

— Я не могу в это поверить. Чушь какая-то! Мы живем в Бел-Эйр всего четыре месяца. Джо-Энн только начала учиться в Пеппердайне и…

Джонас уже выскользнул из постели и одевался.

— Мой отъезд не связан ни с нашим домом, ни с колледжем Джо-Энн. Вы остаетесь. Обе. Эти мерзавцы могут заставить меня сбежать от их повестки, но не в их силах выкинуть тебя из нашего дома, а Энн — из колледжа.

Моника встала. Потянулась за халатиком цвета лаванды, отороченным белыми кружевами. Не слишком прозрачным, но и не таким уж плотным.

— И сколько это будет продолжаться?

— Не слишком долго, — ответил Джонас. — За несколько недель я все улажу, максимум за два-три месяца. За меня будут говорить адвокаты. И потом, мне есть к кому обратиться и в мире политики.

— А почему бы тебе просто не получить повестку и не поехать на слушания? — спросила Моника. Взяла с ночного столика пачку сигарет, достала одну, прикурила от картонной спички. — Если тебе нечего скрывать…

— Я не говорил, что мне нечего скрывать. Я сказал, что не сделал ничего незаконного. Слушания в конгрессе, а может, и судебное разбирательство, могут нанести ущерб моему бизнесу. И немалый.

— Больший, чем побег? — В голосе ее слышалось сомнение.

Он застегнул молнию на брюках. Сухо улыбнулся:

— Бизнесмены не Считают побег глупостью.

— Но…

— Послушай, если я соглашусь давать показания, мне придется рассказать, как что делалось. «Интерконтинентал эйрлайнс» возникла не на пустом месте. Пришлось проявить смекалку. Найти пути и средства. У нас есть деловые секреты. Понимаешь? Ты меня понимаешь, Моника? Это бизнес.

— Они что-то нашли в твоих отчетах экономической комиссии, Джонас? — спросила она.

— Ничего они не могут найти, если не привлекут самых умных спецов с Уолл-стрит. А налоги… У меня очень ответственные бухгалтеры. С налогами мы вольностей не позволяем.

— Так в чем они могут обвинить тебя? Ты сказал, что они могут выдвинуть против тебя обвинение. На каком основании?

— «Интерконтинентал» получила хорошие секции в центральных аэропортах. Ты это понимаешь? Аэропорт ежедневно может принять определенное число самолетов. Число посадочных галерей ограничено. Некоторые авиакомпании, которым мы перешли дорогу, пришли в ярость и заявили, что с нашими контрактами не все чисто, что мы даем взятки, и так далее. Никто не может доказать, что мы давали взятки. Этого не было. Но мы нашли возможности… Короче, ты меня понимаешь. Другой вопрос, заключались ли нами сделки с другими авиакомпаниями с нарушением антитрестовского законодательства? Нет, не заключались. Но в жизни помимо белого и черного цветов присутствует масса оттенков. Меня с радостью поджарят на медленном огне. А кое-кто захочет отнять у меня два-три года, которые мне придется проторчать в суде.

— Джонас, то же самое…

— Послушай, — он перебил жену, — судебный исполнитель может заявиться сюда до рассвета. Мне надо собрать чемодан и сматываться.

— Куда? Где ты намерен скрываться?

— Судебный исполнитель спросит тебя об этом, и ты честно ответишь, что не знаешь. Я сам еще не выбрал, куда поеду. Позвоню тебе, как только где-нибудь обоснуюсь.

Из спальни Моника последовала за ним в кабинет. Он положил на стол большой брифкейс, открыл, начал складывать в него бумаги. Добавил квартовую[2] бутылку бербона.

— А что я скажу Джо-Энн? — пожелала знать Моника. — Что ты растворился в ночи, убегая от судебного исполнителя? Что подумает ребенок?

— Скажи ей правду. То же самое, что услышала от меня.

— Что ее отец не в ладах с законом? Это я должна ей сказать? Что…

Джонас резко повернулся к жене.

— Не смей так ставить вопрос! — рявкнул он. — Не внушай ей таких мыслей! И не думай так сама! Бизнес есть бизнес, Моника, и иногда нам приходится делать совсем не то, что хочется. Джо-Энн скоро исполнится восемнадцать. Она уже достаточно взрослая, и ей хватит ума это понять.

Моника принесла с собой сигарету и теперь затушила окурок в пепельнице.

— Моника, извини.

Лавандовый халатик, ничего особенно и не скрывавший, плотно облегал ее бедра, приникал к груди, которую он ласкал лишь несколько часов тому назад.

— К сожалению, я не могу взять тебя с собой. Но при первой же возможности мы снова будем вместе.

— Естественно, — буркнула Моника. — Ты покинул меня уже в медовый месяц. Никогда тебя нет дома. Ты даже уехал на прошлое Рождество. Опять же по делам.

Прервать этот разговор он мог только одним способом: взял брифкейс и вышел из кабинета. Моника проводила мужа до двери. Его «кадиллак» с откидным верхом стоял на подъездной дорожке. Джонас открыл дверцу, бросил брифкейс на сиденье. Повернулся, чтобы поцеловать Монику.

— Крошка, разлука будет недолгой, — пообещал он. — Скорее всего, я позвоню тебе уже завтра.

Она подставила губы для поцелуя, но не ответила на него. И не приникла к нему всем телом. Джонас погладил ее по плечу, шлепнул по заду.

— До завтра. Я позвоню завтра, если смогу.

— Естественно, — прошептала Моника, смирившись с неизбежным.

— Моника, извини меня. Что еще я могу сказать, черт побери?

— Ничего…

Джонас оторвался от нее и шагнул к машине.

2

Моника постояла у двери, сначала наблюдая за красными задними огнями «кадиллака», затем за яркими звездами на безоблачном небе. Раздираемая противоречивыми чувствами, она не знала, плакать ей или ругаться. А может, совместить первое со вторым.

Черт бы его побрал! Черт бы побрал Джонаса Корда! Он покинул ее в медовый месяц… Неотложное дело, заявил он. Потом вбил себе в голову, что Джо-Энн не его дочь. Узнав правду, он умолял их вернуться к нему. Через четырнадцать лет. И она, как дура, вернулась. Потому что любила его. И он сказал, что любит ее. Сказал, что у них будет еще один ребенок. Какое счастье, что из этого ничего не вышло.

Потому что он не изменился. Остался таким же изобретательным, удивительным, любящим… эгоцентричным, бесчувственным, неверным сукиным сыном, каким был всегда. Деньги и власть — вот что влекло его, особенно власть. Она не могла конкурировать с деньгами и властью. Как не могла и Джо-Энн. Они обе проиграли.

Моника начала дрожать, но не от холода, ночь выдалась теплой, а от раздражения, разочарования, злости. Вошла в дом, прямиком направилась к бару. Плеснула в стакан бербона, выпила две трети одним глотком. Спиртное обожгло горло, раскалило желудок. Но дрожь прекратилась.

Моника скинула халатик, постояла у бара голой, хотя понимала, что ее могут увидеть с подъездной дорожки. А что такого? Дом ее, она имеет право.

Джонас… Наверное, звонил ему Фил, из Вашингтона. Ее так и подмывало снять трубку и набрать его номер. Впрочем, он солжет, покрывая Джонаса. Многие люди с радостью лгали, покрывая его. Он мог предупредить Джонаса о повестке, а мог сказать и совсем другое, что-нибудь вроде: «Если ты попадешь во Фриско до рассвета, то окажешься в постели Марлен Дитрих».

Почему нет? Однако, если в ближайшие шесть или восемь часов к ней в дом пожалует судебный исполнитель, она будет знать наверняка.

Хотя что она будет знать? Если Джонас решил лечь на дно, забиться в какую-нибудь дыру и переждать, пока сенатская комиссия стравит пар, он, как водится, возьмет с собой какую-нибудь девку. «Секретаря». Он никогда не путешествовал без женщины, как не забывал захватить с собой бутылку бербона. Оставалось лишь гадать, на ком он остановит свой выбор. Она без труда могла бы назвать по меньшей мере трех кандидаток. Он остановится у телефонной будки. А потом заедет за этой девкой.