– Похоже, у него что-то личное, – тихо сказал Гас. – Будто он неспроста вышел из себя. Я про ван Хутена.

Он быстрыми глотками допил шампанское и вскоре заснул.


Папа ждал нас у выдачи багажа, стоя среди водителей лимузинов в дорогих костюмах с табличками с фамилиями пассажиров: Джонсон, Бэррингтон, Кармайкл. Папа тоже держал лист с надписью «Моя замечательная семья» и припиской ниже «(и Гас)».

Я обняла его, и он расплакался (естественно). По дороге домой мы с Гасом рассказывали папе об Амстердаме, но только оказавшись дома, подключенной к Филиппу, глядя с папой старые добрые американские телеканалы и поедая американскую пиццу с салфеток, положенных на колени, я заговорила с отцом о Гасе.

– У Гаса рецидив, – произнесла я.

– Знаю, – ответил папа, пододвинулся ко мне и добавил: – Его мама сказала нам перед поездкой. Зря он от тебя это скрыл. Мне… мне очень жаль, Хейзел. – Я долго молчала. Шоу, которое мы смотрели, было о людях, выбиравших, какой дом им купить. – А я прочитал «Царский недуг», пока вас не было.

Я повернула голову:

– Ого! И что ты думаешь?

– Хорошо. Слегка мудрено для меня. Я же биохимию в университете изучал, а не литературу. Одного очень хотелось: чтобы роман по-человечески закончился.

– Да, – согласилась я. – Все жалуются.

– Еще роман немного безнадежный, – продолжил он. – И капитулянтский.

– Если под «капитулянтский» ты имеешь в виду «честный», то я соглашусь.

– Я не считаю пораженчество честным, – отозвался папа. – Я отказываюсь это принимать.

– Значит, все происходит согласно божественному замыслу, и мы все отправимся жить на облаках, играть на арфах и обитать во дворцах?

Папа улыбнулся. Он обнял меня своей большой рукой и, притянув к себе, поцеловал в висок.

– Я не знаю, во что я верю, Хейзел. По-моему, быть взрослым означает знать, во что веришь, но это не мой случай.

– Да, – произнесла я. – Ладно.

Папа повторил, что ему очень жаль Гаса, и мы снова принялись смотреть шоу, и люди выбирали дом, а папа все обнимал меня большой рукой, и я начала клевать носом, но спать ложиться не хотела, а потом папа сказал:

– Знаешь, во что я верю? Помню, в колледже я изучал математику у очень хорошего преподавателя, миниатюрной старушки. Она говорила о быстрых преобразованиях Фурье, но вдруг остановилась на полуслове и заметила: «Иногда мне кажется, Вселенная хочет, чтобы ее заметили». Вот во что я верю. Я верю, что Вселенная хочет, чтобы ее заметили. Я считаю, что Вселенная скорее имеет сознание, чем нет, что она особо выделяет интеллектуалов, потому что Вселенной нравится, когда замечают ее элегантность. И кто я, живущий в гуще истории, такой, чтобы утверждать, что Вселенная – или мое восприятие Вселенной – недолговечны?

– Ты очень умен, – уточнила я спустя некоторое время.

– Ты очень хорошо умеешь делать комплименты, – похвалил папа.


На следующее утро я приехала домой к Гасу. Съела завтрак с его родителями – сандвичи с арахисовым маслом и желе, рассказала им об Амстердаме, а Гас в это время дремал в гостиной на диване, где когда-то мы смотрели «“V” значит Вендетта». Я видела из кухни, что он лежит на спине, отвернувшись от меня, уже с центральным катетером. Врачи атаковали рак новым коктейлем: два препарата химиотерапии и протеиновый рецептор, который, как они надеялись, блокирует раковый онкоген. Мне сказали, что Гасу повезло попасть в эту экспериментальную группу. Повезло, ага. Один из препаратов я знала. Когда при мне произнесли его название, меня чуть не вырвало.

Спустя некоторое время приехал Айзек с мамой.

– Привет, Айзек. Это Хейзел из группы поддержки, а не твоя злая бывшая подружка.

Мать подвела Айзека ко мне, и я, встав с принесенного из столовой стула, обняла его. Ему понадобилась секунда, чтобы меня найти, после чего он с силой обнял меня в ответ.

– Как там в Амстердаме? – спросил он.

– Классно, – ответила я.

– Уотерс, – позвал он. – Ты где, брателло?

– Он спит, – объяснила я, и голос у меня сорвался. Айзек покачал головой. Все молчали.

– Фигово, – произнес он через секунду. Мать подвела его к заранее подставленному стулу, и Айзек сел.

– Я пока еще могу командовать твоей слепой задницей в «Подавлении восставших», – сказал Огастус, не поворачивая головы. От лекарств его речь замедлилась, но немного, всего лишь до темпа разговора обычных людей.

– Готов поспорить, задницы все слепые, – отозвался Айзек, неопределенно шаря руками в воздухе в поисках матери. Она помогла ему подняться и подвела к дивану, где Гас и Айзек неловко обнялись.

– Как ты себя чувствуешь?

– Во рту как кот нагадил, но в остальном я на американских горках, и мой поезд едет только вверх, приятель, – ответил Гас. Айзек засмеялся. – Как твои глаза?

– Прекрасно, – заявил он. – Одна проблема: они уже не в своих орбитах.

– Да, расчудесно, – согласился Гас. – Не подумай, что я не мог без реванша, но мое тело, рискну сказать, сделано из рака.

– Я так и слышал, – сказал Айзек, стараясь бодриться и не расклеиваться. Он поискал руку Гаса, но наткнулся на его бедро.

– Он меня обогнал, – произнес Гас.


Мама Айзека принесла два стула из столовой, и мы с Айзеком уселись рядом с диваном. Я взяла Гаса за руку и стала поглаживать ее кругами между большим и указательным пальцами.

Взрослые спустились в подвал выражать соболезнования или не знаю зачем, оставив нас троих в гостиной. Некоторое время спустя Огастус повернул голову, медленно просыпаясь:

– А как там Моника? – спросил он.

– Ни разу ничего, – ответил Айзек. – Ни открыток, ни и-мейлов. У меня есть приставка, читающая и-мейлы. Классная штука, можно менять голос с мужского на женский, задавать акцент и все, что хочешь.

– То есть я могу послать тебе порнорассказ, и ты прослушаешь его в исполнении старого немца?

– Именно, – засмеялся Айзек. – Правда, мама еще помогает с управлением, поэтому придержи свое немецкое порно недельку-другую.

– Неужели она даже сообщение не прислала, чтобы узнать, как ты поправляешься? – не поверила я. Мне это показалось баснословной черствостью.

– Полное радиомолчание, – подтвердил Айзек.

– Нелепость какая, – сказала я.

– Я перестал об этом думать. У меня нет времени на подружку. Я с утра до вечера обучаюсь профессии «Как быть слепым».

Гас снова отвернулся к окну, выходившему во внутренний дворик. Его глаза закрылись.

Айзек спросил, как у меня дела, я сказала – хорошо, и он сообщил, что в группе поддержки появилась новая девочка с очень красивым голосом, и ему нужно, чтобы я сказала, красивая ли она на самом деле. Тут Огастус ни с того ни с сего разозлился:

– Нельзя нагло игнорировать бывшего парня, если ему вырезали чертовы глаза.

– Только один гла… – начал Айзек.

– Хейзел Грейс, у тебя есть пять долларов? – спросил Гас.

– Хм, – опешила я. – Ну да.

– Отлично. Мою ногу найдешь под кофейным столиком.

Гас оттолкнулся от кровати, сел и передвинулся к краю дивана. Я подала протез, который Гас медленными движениями пристегнул.

Я помогла Огастусу встать и, взяв Айзека за руку, повела его, обводя вокруг всякой мебели, неожиданно показавшейся очень громоздкой. Впервые за несколько лет я оказалась самым здоровым человеком в комнате.

Машину вела я, Огастус выступал в роли штурмана, Айзек сидел сзади. Мы остановились у продуктового магазина, где согласно команде Огастуса я купила дюжину яиц, пока Гас с Айзеком ждали в машине. А потом Айзек по памяти объяснял, как проехать к Монике, жившей в агрессивно-чистом двухэтажном доме около еврейского общинного центра. Ярко-зеленый понтиак «фаерберд» 90-х годов с толстыми покрышками, на котором ездила Моника, стоял на подъездной дорожке.

– Приехали? – спросил Айзек, почувствовав, что машина остановилась.

– Приехали, – подтвердил Огастус. – Знаешь, что мне кажется? Все надежды, какие мы имели глупость питать, сбываются.

– Она дома?

Гас медленно повернул голову к Айзеку.

– Какая разница, где она? Дело-то не в ней. Дело в тебе.

Гас сжал картонку с яйцами, которую держал на коленях, открыл дверцу и опустил ноги на дорогу. Он открыл дверцу для Айзека и помог ему выйти из машины. Я смотрела в зеркало, как они опираются друг о друга плечами и расходятся ниже, не соприкасаясь, словно молитвенно сложенные руки с не до конца сведенными ладонями.

Я опустила окошко и смотрела из машины – вандализм заставляет меня нервничать. Они осилили несколько шагов к зеленому понтиаку, затем Га с открыл картонку и сунул Айзеку в руку яйцо. Айзек метнул снаряд, промахнувшись по понтиаку на добрые сорок футов.

– Немного левее, – сказал Гас.

– Я попал немного левее или целиться нужно немного левее?

– Целься левее. – Айзек слегка развернул плечи. – Левее, – повторил Гас. Айзек повернулся еще. – Да, отлично. И бросай резче. – Гас подал новое яйцо. Айзек запустил второй снаряд. Яйцо просвистело над машиной и разбилось о пологий скат крыши дома.

– В яблочко! – сказал Гас.

– Правда? – загорелся Айзек.

– Нет, футов на двадцать выше машины. Ты бросай резко, но невысоко. И чуть правее по сравнению с последним броском. – Айзек сам нащупал яйцо в картонке, которую прижимал к груди Гас, и швырнул, попав в заднюю фару. – Есть! – закричал Гас. – Есть! Задний габаритный!

Айзек взял новое яйцо, сильно промазал вправо, затем новое, бросив слишком низко, и еще одно, залив белком и желтком заднее стекло. Затем он три раза подряд попал по багажнику.

– Хейзел Грейс! – крикнул мне Гас. – Скорей снимай, чтобы Айзек посмотрел, когда изобретут электронные глаза!

Я вылезла через опущенное стекло, уселась на дверцу и, опираясь локтями о крышу машины, сделала на мобильный незабываемый кадр: Огастус, с незажженной сигаретой во рту и неотразимой односторонней улыбкой, одной рукой высоко поднял над головой почти пустую картонку, а другой обнимает за плечи Айзека, чьи темные очки смотрят не совсем в камеру. На заднем плане яичный желток стекает по ветровому стеклу и бамперу зеленого «фаерберда». В этот момент открылась дверь дома.