– Нет, вы возлюбленная, – перебил Саймон. – Вы можете отказать мне в любви, но не в ваших силах запретить мне любить вас.

В какой-то момент Рианнон сдалась и снова начала смеяться. Потом она протянула ему руку.

– Послушайте, давайте будем друзьями. Я хотела бы иметь другом человека, который не боится голосов в завывании ветров вокруг Дайнас-Эмриса и твердо решил через полчаса знакомства, что влюблен в меня.

Но Саймон не принял ее руки.

– Я не хочу быть вашим другом, – серьезно произнес он. – Я хочу быть вашим мужем. Сейчас не время и не место для страстных излияний, поэтому я едва касаюсь этой темы, но я никогда не говорил подобных слов ни одной женщине, а ведь я, как вы сами сказали, знал многих.

– Во имя Дану и Анну[3], если только это не шутка, – почему?

– Я не знаю, – абсолютно честно ответил Саймон. – Я только знаю, что сопереживал вам, пока вы пели, и что испытываю теперь такое чувство, какого не ведал раньше.

Рианнон взяла его руку и сжала в своих ладонях.

– Сегодня вы испытываете чувство, завтра вы его забудете. Возможно, виной тому была странная вашему уму песня и еще мое платье. Любовь приходит и уходит, а дружба остается.

– И то и другое остается, если только они настоящие. Это довольно легко доказать. Позвольте мне бывать у вас. Если мне наскучит ваше общество, я тут же исчезну.

Наступило молчание, в течение которого Рианнон, по-видимому, обдумывала предложение. Саймон ничего не мог прочитать по выражению ее лица – в зеленых глазах девушки была пустота, казалось, там плещет чистая вода. Спустя мгновение она едва заметно улыбнулась и сказала:

– Согласна, поскольку таково ваше желание и еще потому, что вы меня забавляете. Но сразу предупреждаю вас: не думаю, что когда-либо выйду замуж за кого-нибудь. Отдать свое сердце и душу кому-то другому? Нет! Сейчас я предупредила вас. Если захотите поиграть с огнем, не кричите, коли обожжетесь.

* * *

В обмене вызовами не было ни победителя, ни побежденного – скорее оба одинаково проигрывали и выигрывали. Саймон навещал Рианнон при дворе и сопровождал ее в Ангарад-Холл, дом ее матери, который заставил его открыть от удивления рот. Он действительно представлял собой холл – деревянное помещение, скорее похожее на большой сарай, но с окнами и очагами; более неудобное для обороны место трудно было бы отыскать.

Позже, ранней весной, Саймон взял ее с собой в Дайнас-Эмрис.

То, что она решила приехать в его замок одна, без служанки или какой-либо охраны, удивило Саймона. Даже его мать не была настолько смелой и самоуверенной. Однако он посчитал невозможным для себя воспользоваться ситуацией. При дворе он преследовал Рианнон словами любви и взглядами, полными страстного желания. Под крышей дома ее матери он открыто заявлял о своем честном намерении жениться. В Дайнас-Эмрисе, где Рианнон была целиком в его власти, он не мог найти ни подходящих слов, ни взглядов, чтобы выразить желание, которое все сильнее разгоралось в нем.

Однако именно там в глазах Рианнон стала проскальзывать неуловимая тревога. При дворе она уклонялась от прямого ответа, смеялась над ним и поддразнивала песнями о любви. В доме своей матери обращалась с ним так, как если бы он был одного с ней пола, – не в том смысле, что она рассчитывала, что он будет ткать и шить, а в том, что, по-видимому, она не сознавала его принадлежности к мужскому роду. Чувствуя себя свободной, в горах Рианнон была скорее мужчиной, чем женщиной. Босая, она охотилась на оленя с гончими своей матери и, подобно любому охотнику, умело обращалась с луком. Она ловила рыбу руками в ручье и заманивала зайца в силок в низком кустарнике. Она разделывала и снимала шкуру со своей добычи, припрятывая то, что было тяжело унести сразу, и даже готовила пищу на открытом огне и спала на земле, завернувшись в свой плащ, если они находились слишком далеко от дома.

В Дайнас-Эмрисе, однако, впервые со времени их первой встречи Рианнон чаще смотрела на Саймона, чем он на нее. Днем она подолгу стояла на стене замка, вглядываясь в Долину Озер. Ночью она снова взбиралась туда, чтобы послушать ветер, как тот шепчет, и завывает, и стонет. Люди из охраны Саймона, валлийцы, родившиеся и выросшие в этой стране, дикие, словно каменистые утесы, опускали глаза и склонялись в поклоне перед ней, когда она проходила мимо, а на их лицах появлялось выражение страха и восхищения, когда Саймон поднимался на стену, и она пела, а ветер вторил ей.

И здесь она носила старомодные богатые платья, а ее шею, уши и волосы украшали драгоценные камни. Именно здесь в присутствии Саймона она впервые спела о Рианнон из рода птиц, ее печали и радостях: как та вышла замуж за принца и как ее обвинили в убийстве собственного сына. И когда она пела о той далекой страстной любви – ведь принц в песне оставался верен возлюбленной даже после того, как ее обвинили в убийстве собственного дитяти, она посмотрела на Саймона, и в ее чистых глазах застыла тревога. Но позже, когда отзвучала песня, она сообщила Саймону, что хотела бы уехать на следующий день.

Хотя и разочарованный, Саймон не мог вынудить ее остаться там, где был хозяином, поэтому он лишь поклонился и спросил:

– Куда я должен доставить вас, сударыня?

– Я поеду одна или в сопровождении охраны, о которой позаботитесь вы, но только не с вами, – ответила Рианнон, и впервые за все время знакомства она опустила глаза перед ним. – Вы победили в этой борьбе, милорд, и я должна спасаться бегством от вас.

– Это горькая победа для меня, леди Рианнон, – ответил Саймон. – Вы знаете, что не наскучили мне. Я не могу навязываться со своим сватовством здесь, где у вас нет никакого защитника, но вы должны знать, что стали еще дороже для меня, еще желанней. Чем больше я узнаю вас, тем более страстно желаю.

– Вы упрямы. Вы давно не видели других женщин. Возвращайтесь в Англию, милорд. Я больше не играю в эту игру. Я оставляю вас в покое – вы опасны для меня. Если я обладаю такой же силой, чтобы ранить вас, как вы можете ранить меня, лучше вам находиться подальше, в Англии. Я не выйду замуж за вас! Помните, я предупреждала вас не кричать от боли, если обожжетесь. А сейчас позвольте мне уехать и не преследуйте меня.

* * *

Воспоминания о странной и счастливой встрече, о женщине, которая сама выбирала, как, когда и с кем встречаться, и которая так горячо отвергла его ухаживания и столь же горячо предложила ему свою бескорыстную дружбу, заставили Саймона надолго отвлечься от того тяжелого разговора, что происходил сейчас, в доме, где собрались те, кого Саймон любил больше всего на свете, те, ради которых он пожертвовал бы собственной жизнью не раздумывая.

Еще утром, перед завтраком, когда он встретился с Джоанной, разговор сразу перешел на высокие тона.

– Ты убьешь папу! – прошипела Джоанна, как только Саймон коротко изложил сестре то, что он собирался предпринять.

– А я умру от чувства разочарования и безысходности, если не выложу все начистоту! Бароны не должны мириться с таким поведением короля! – огрызнулся Саймон, но его голос прозвучал приглушенно, и при этом он бросил быстрый взгляд в сторону лестницы, где в любой момент могли появиться отец с матерью.

Сдерживать Саймона – то же, что и пытаться ухватиться за черного леопарда, изображенного на его щите. Джоанна будто почувствовала, как напряглись его твердые как сталь мускулы, и непроизвольно отстранилась от брата.

Однако Саймон не позволил дать волю своему раздражению. Глаза его полыхали мерцающим зеленовато-золотистым светом, зубы были сжаты, тонкие ноздри выдавали напряжение. «В гневе он просто великолепен, – отметила про себя Джоанна, – а его мужская красота заставляет трепетать женское сердце. Воистину, он взял все лучшее от своих родителей».

– Иэн не так слаб, как ты думаешь, – громко произнес Адам, чтобы хоть немного разрядить напряжение. В его голосе прозвучала извиняющаяся нотка, хотя глаза тоже смотрели на лестницу. Адам обожал своего отчима, но вместе с тем не допускал и мысли о том, что Иэн старел, и втайне боялся, как бы любое напряжение в действительности не оказалось слишком сильным для него.

– Джоанна совсем не это имеет в виду, – произнесла Джиллиан. Ее голос не имел ничего общего с напоминающим звук хлыста голосом Джоанны, но за внешней мягкостью в нем ощущалась скрытая сила. Четырнадцать лет счастливого брака с Адамом превратили ее из робкой, всегда чего-то опасающейся девушки, в сильную, хотя и сдержанную, женщину. – Вы прекрасно знаете Иэна, – продолжила она. – Он будет верен до конца слову присяги. Ты пронзишь его сердце, Саймон, если открыто выступишь против короля.

– Почему?! – в запальчивости выкрикнул Саймон. – Я не присягал на верность Генриху! Разве вы не видите, что он собирается превратить вас в рабов?!

Джиллиан недоумевала: что случилось с Саймоном? Он всегда отличался мягкостью характера и отсутствием интереса к политике. В нем было что-то непонятное, можно сказать, дикое, не в обычном смысле – в отношении выпивки или азартных игр, а в том, как равнодушно он относился к практическим делам. В отличие от остальных членов своей семьи он совершенно не интересовался землей и мало что понимал в вопросах управления поместьем. Он просто не желал обременять себя подобными мелочами. Поэтому его не заботили поступки короля, но после того, как Генрих освободил от службы представителя графа Пемброкского, на что не имел никакого права, Саймон поднял шум на весь Уэльс, требуя, чтобы его семья бросила вызов королю.

– А я присягал!!! И пока что в своем уме, Саймон! – прорычал Адам. – Не может быть и речи о нарушении клятвы, если мы откажемся явиться на это собрание. Король первым нарушил свою клятву. Разве он придерживается Великой хартии вольностей, хотя не раз клялся ее соблюдать? Ладно, Джеффри, что скажешь ты?

Джеффри, муж Джоанны, сидел в кресле возле одного из глубоких оконных проемов и невидящим взглядом смотрел на прекрасный сад замка Роузлинд.