Она охмелела от нежности и счастья и за учтивость своих слов не могла ручаться. Хотелось нести чушь и прижимать Свободу к себе – тем более, что девушка в её руках не сопротивлялась, а сама жалась к ней, точно ждала её одну все эти годы.

– Отчего ж ты плакала тут? – спросила Смилина наконец. – Обидел тебя кто?

– Ой, да глупости… – Свобода отмахнулась, но женщина-кошка, грозно сдвигая угрюмоватые чёрные брови, испытующе заглядывала ей в глаза. – Нож мой поломался.

Девушка вытряхнула на траву из богатого, украшенного самоцветами чехла обломки охотничьего ножа с широким клинком. Смилина подобрала их, сердцем чувствуя боль стали: она ныла и жгла ей ладонь незримыми слезами.

– Как же это случилось? – спросила оружейница.

– Сама по дурости сломала, – вздохнула Свобода. – Вздумала в дерево его покидать. Воткнулся глубоко. Хотела вытащить и сломала… Батюшкин подарок.

– Хлипковат он для тебя, – молвила Смилина задумчиво, ласково пожимая и изучая пальцы девушки. – Нужен тебе нож по руке твоей. Ежели хочешь, я тебе новый сделаю.

– Ох, Смилинушка, сделай! Я рада буду! – просияла Свобода жемчужной улыбкой. – Он мне ещё дороже батюшкиного станет…

– Добро. – Женщина-кошка кивнула, бросила на свою милую знакомую нежный и внимательный взор. – Ты не замужем, голубка?

– Да какое там «замужем»! – с усмешкой махнула та рукой. – Глянь на меня.

С этими словами Свобода поднялась на ноги и пружинисто распрямилась во весь свой редкий рост. Смилина тоже встала, в тоскливо-сладком опьянении любуясь соболиным изгибом бровей, тенистыми опахалами ресниц и изысканными очертаниями точёного носика. Что-то неуловимо степное, кочевническое угадывалось в лепке этих гордых скул, живая терпкая тьма зрачков и хлестала пощёчиной, и нежно лилась хмельным зельем в кровь. Что же не так было с этой яркой, обжигающей красой? За один поцелуй этих трепещущих, ягодно-сочных уст можно было отдать все богатства мира.

– Да кто ж меня, такую великаншу, возьмёт? – усмехнулась Свобода. – Уж на что мой батюшка высок – и то я его переросла. Какому ж мужу нужно, чтоб жена выше его была? Оттого и не берут. Хвалят, говорят, что хороша собой, а не берут. – И, блеснув озорными, как воробышки, искорками в глубине взора, девушка добавила: – А я и рада. Не хочу замуж.

– Вот как? – Смилина ловила губами её медовое дыхание, щекотавшее не только рот, но и сердце. Огромные рабочие руки оружейницы завладели изящными пальцами девушки. – А чего же ты хочешь?

– Я не так сказала. – Свобода потупилась, и на её степных скулах забрезжила румяная заря смущения. – За мужчину не хочу.

Смилина не могла похвалиться искушённостью в любовных делах, всё своё время отдавая работе, но даже ей был понятен язык этих намёков и взглядов. Когда девичьи очи говорят «да», а губы дразнят близостью поцелуя, как тут не соскользнуть в омут дурманящих чар? Женщина-кошка, не веря своему осеннему берёзовому счастью, потянулась к желанным устам.

– Ой!

Шаловливая рука Свободы скользнула ей на затылок и сдвинула шапку. Не найдя под нею волос, девушка удивлённо отпрянула и стащила со Смилины головной убор совсем. Коса-осередец развернулась и упала на плечо оружейницы.

– Что это с тобою?

Ещё десять лет назад Смилина щеголяла густой иссиня-чёрной гривой до пояса, которую на работе убирала в косу.

– Мои волосы взяла владычица недр Огунь, – сказала она, привлекая Свободу к себе и распаляясь всё сильнее от прикосновения её мягкой груди. – Взамен на силу и власть над огнём и железом. Тебе страшен мой вид?

Отодвинувшаяся было девушка справилась со своим удивлением и ответила на объятия – прильнула доверчиво и нежно, а её тёплая ладошка скользнула по голове Смилины.

– Ты мне любая дорога – хоть с волосами, хоть без. Люба ты мне! – защекотал губы женщины-кошки пуховый шёпот.

– Горлинка моя ясная, – только и смогла выдохнуть в ответ Смилина. – Лада моя…

Больше ничто не препятствовало поцелую: ни гулкий, отдающийся мурашками крик птицы в лесу, ни смешливый шорох берёз, ни треск ветки. Ладошки Свободы шёлковой лаской окутывали щёки и череп оружейницы, дыхание то шумно вырывалось, то замирало на середине своего полёта. Их губы изредка размыкались, но только чтобы через мгновение безоглядно, с новой страстью слиться опять. Земля плыла под ногами Смилины, и она для устойчивости расставила их.

*

Десять листопадов и десять яблоневых метелей назад Смилина, покинув родительский кров, отправилась в путешествие по Воронецким землям. Она искала себе наставников-кузнецов не только среди своих соотечественниц, но и набиралась опыта среди людей. Ей не улыбалась судьба вечно гнуть спину в рудниках, как её родительница-кошка: будущая великая мастерица мечтала о молоте и наковальне.

Дорога носила её из села в село, из города в город. Не имея средств, чтобы оплачивать учёбу, она нанималась к своим наставникам в услужение: в поле, на огороды, в домашние хозяйства. Привычная к тяжёлому труду с детства, она работала взамен на кров над головой и те крупицы знаний, которые она собирала по одной в блестящий узор будущего мастерства. Рыболовом и охотницей она была хорошей и с голоду не пропадала.

Люди везде дивились её росту и разглядывали Смилину, как диковинку. Чтобы войти в дом, ей приходилось низко нагибаться, любая постель была ей коротка, зато в работе ей не находилось равных. Она могла ворочать брёвна втрое больше собственного веса, остановить взбесившегося быка на скаку и уложить его за рога наземь, а уж сколько она огородов перекопала – не счесть. Всюду, где нужна была выдающаяся сила, её ждали с распростёртыми объятиями, а в награду сытно кормили и поили допьяна. Выпить Смилина могла много: мужики уже лежали вповалку, не в состоянии обеими руками нащупать свой зад, а её и ведёрный бочоночек самого крепкого зелья не валил с ног.

Однажды её занесло в окрестности Кримиславца – вотчину удельного князя Полуты. Коваль Одинец, седобородый, но ещё крепкий мужик, немногословный и суровый, взял её в обучение, не попросив никакой платы взамен.

– Делу научу, – сказал он. – Хлеб мой ешь, не стесняйся. Но по дому, ежели что понадобится, пособи.

Семья у Одинца была большая: трое старших сыновей-подмастерьев трудились в кузне с отцом; двое средних, двенадцати и тринадцати лет, нянчились с маленькими сестричками. Была в доме и дочка на выданье, Любоня – ширококостая, конопатая, с медно-русой косой. Не слишком красивая девка, зато ядрёная – как свежая, только что выдернутая с грядки репка. Заглядывалась она на Смилину, вздыхала и глазками стреляла, но женщина-кошка о девушках тогда мало думала. Она пыталась удержаться на жизненной стезе, выбранной сердцем.

Она была жадной до знаний и стремилась перенять у опытного мастера его сноровку. Тот ничего не скрывал, всё показывал. Когда у Смилины что-то не получалось, беззлобно ворчал:

– У, рукожопая! Вон какая дылда выросла, а всё кулёма кулёмой!

На похвалу Одинец был сдержан. Смилина чаще читала тень одобрения в его цепких глазах, глубоко запрятанных под кустиками седеющих бровей, чем слышала хвалебные слова. Наковальня была для неё низковата, и женщина-кошка устроила её на чурбаке, отпиленном от толстого бревна.

Приходилось помогать по хозяйству, дабы не есть хлеб даром. Супруга хозяина не нарадовалась на неутомимую труженицу, которую она заполучила в лице Смилины. А та ничем не гнушалась: и дров наколоть, и воды натаскать, и капусту порубить да в бочки для квашения умять… Мяли ручищи Смилины эту капусту так, что только сок брызгал.

– Ну и хваталки у тебя, – дивилась хозяйка, суховатая телом и юркая, как ящерка. – Чисто клещи кузнечные…

– Так, знамо дело, без рук-то работу не изладишь, – учтиво отвечала женщина-кошка.

Мальчишки её обожали, висли на ней при всяком удобном случае. Смилина подбрасывала их вверх и ловила, катала их на закорках, а порой, перекинувшись в кошку, позволяла проехаться на себе верхом. А когда не могла угомониться какая-нибудь из младшеньких, Смилина убаюкивала её мурлыканьем.

И в пахоту, и в сев выходила она вместе со всеми в поле. Глядя, как она шагает за плугом (из-за её роста пришлось удлинить рукоятки), кузнец усмехался в бороду:

– На тебе самой пахать надо!

На любое дело Смилина была горазда, только мелкие сорняки в огороде у неё плоховато получалось полоть: крупные пальцы не могли ухватить травинку и выдёргивали вместо неё добрые овощи.

– Да ну тебя с твоими клешнями, – досадовала хозяйка. – Весь огород мне погубишь. Иди вон лучше яму под перегной выкопай. Будем в неё ботву да траву кидать, перепреет – удобрение будет.

Смилина покорно пошла копать, а хозяйская дочка Любоня посмеивалась, блестя мелкими зубками. Пальчики у неё были не в пример тоньше и ловчее, умела она ими вышивать диковинные узоры, прясть и ткать.

Яма была выкопана, рядом чернела гора жирной, свежо пахнущей земли. Смилина оперлась на лопату и утёрла пот со лба, подставляя взмокшее под рубашкой тело ветерку.

– Быстро ты, – раздался рядом голосок Любони. – Какие у тебя руки громадные!

Девушка, отвлекшись от прополки, с детским изумлением щупала мозолистые, узловатые пальцы Смилины. Её собственные ручки казались рядом с ними просто младенческими. Одна такая «клешня» могла бы запросто сомкнуться на шейке хозяйской дочки, но о подобных злодействах добродушная женщина-кошка даже не помышляла. Она отдыхала, терпеливо позволяя Любоне себя разглядывать и трогать. Чем-то она напоминала сейчас большого покладистого пса, который без единого рыка выносит баловство шаловливых детишек.

В сенокосную страду Смилина тоже не осталась в стороне. «Ш-шх, ш-шх», – размашисто орудовала она косой, и трава ложилась двухсаженными прокосами. Любоня подносила ей кувшин с квасом, и женщина-кошка выпивала его за один присест до дна. К полудню роса высыхала, и работа кончалась. Смилина любила землянику пуще прочих ягод и всегда при возможности отправлялась в лесок по соседству с лугом, где шла косьба. Там она пригоршнями рвала душистые ягоды и отправляла себе в рот. Однажды Любоня увязалась за нею; в корзинке у неё была крынка молока, и она поднесла её к губам женщины-кошки.