Девушка поняла. Она сидела на траве, обхватив колени тонкими руками, и всматривалась в спящего юношу. Она поняла. Она должна уйти. От него, перестать жить его жизнью. Это! Она это сделает! И тогда она освободится! Тот, властный, утратит власть над ней. Она будет свободна!

Девушка поднялась, легко и осторожно. И тихо ушла.


— Здравствуй, Катрин!

— Что произошло?

— Ничего! А впрочем… Ты знаешь, ты и вправду знаешь?

— Объясни, Анна. Ты просила меня прийти?

— Нет! — Анна схватила Катрин за руку. — Нет, нет, нет! Я клянусь! Но я поняла! Кто-то сказал тебе, что я просила тебя прийти. Кто? — Анна напряженно подалась вперед, прижала ладони к груди.

— Мне позвонили. В кафе. Женский голос.

— Кафе, где ты часто бываешь?

— Да.

— Ты не давала мне телефон!

— Но ты знаешь, где оно, это кафе?

— Нет.

— Но я могла тебе сказать… Ты могла забыть…

— Нет, Катрин! Ты и сама знаешь!

— Послушай, Анна, есть еще один путь, один выход — надо забыть.

— Ты… забыла?

— Да!

— А Мишель?

— Почему ты спрашиваешь о нем?

— Нет… Просто… Все эти три месяца… Я вижу Поля!

— Что ты хочешь сказать? — Катрин казалась испуганной.

— Не бойся! Это не галлюцинация! Просто он приходит. Стоит в конце улочки. Он уже не подходит ко мне. И не окликает. Он ждет. И ведь он не виноват!

— Анна, ты очень бледная! Ты…

— Да, у меня будет ребенок! Так просто, не правда ли?

— Прости меня за прямоту, но ты хочешь оставить?

— Конечно! — Анна вдруг заговорила быстро. — Это — решение. Это — развязка. Это…

— Мне кажется, ты решила, что если ты оставишь ребенка, то сможешь больше не возвращаться к Полю и при этом не чувствовать себя виноватой, — докончила Катрин.

— Ты говоришь верно!

— Анна, ты… не скажешь Полю?

— Нет! И ты не говори ему.

— Излишняя просьба! Я не вижусь с ним и не хочу видеться.

Совсем стемнело. Анна не задергивала занавеску. По стеклу узкого окна как-то слезно текли струйки дождя, слабые, извилистые. Обе женщины молчали. Анна зябко куталась в шаль. Катрин сидела сгорбившись, небрежно набросив на плечи свое клетчатое пальто. Она машинально достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Затем, поспешно взглянув на Анну, снова сунула все это в глубокий карман пальто. Анна слабо улыбнулась.


Нагая девушка снова вышла к морю. Наступил вечер. Она не знала, что же ей делать. Нет, она не чувствовала себя свободной. Тот, всевластный, может быть, и сейчас он предусмотрел все возможные ее действия? Темнеет. И в этой темноте она ощущает какую-то тревожность. Надо решиться на какие-то действия! Она побежала. Упала на песок. Стало прохладно. Песок остыл. Вскочила. Побежала дальше. Успела подумать: «Странно, я бегу, тороплюсь, как будто кто-то ждет меня!»

Она еще никогда не видела этих мест. Море здесь делалось живым, плескалось, накатывалось на берег. Волны были темно-синими, нет, темно-лиловыми. В этом плеске и движении таилась какая-то угроза.

Она пробежала еще немного. И увидела их, этих существ. Первое чувство было — страх. Оно толкало, звало бежать дальше, бежать, не разбирая дороги, бежать без оглядки.

Они были страшны, их звериные лики и человечьи тела. Но они не были людьми. Она поняла это. И в них не было той унизительной зависимости от всевластного, которую она заметила в юноше.

Она приблизилась к ним…

В ту ночь она узнала много новых понятий, слов, ощущений… «Вино», «сладость», «пряности», «остроумие», «издевка»…

Они были похожи на нее (или она — на них!) этой развитой способностью анализировать, мыслить, быть ироничными…

Она пила этот напиток — «вино», такой несхожий с терпким соком плодов или с пресной водой ручьев…

Они тоже были нагими, тела их были темно-смуглыми…

— Вы… все… — Она чувствовала головокружение. — Вы говорите… Как смешно! И ему и ей придется прятать тело… в какие-то тряпки… — Она расхохоталась. — Прятать!.. — Она поднялась, ее чуть качнуло. — Я тоже хочу спрятать тело. — Она вновь залилась смехом…

Они развернули перед ней что-то странное, светящееся, похожее на водную поверхность.

— Что это? — спросила она.

— Ткани для твоей одежды! А те — он и она, — им никогда не прикрывать свои тела такими тканями!

«Те!», «Он и она!» И еще одно новое чувство — ревность! И злоба!

И в тот же миг, в миг, когда всю ее захлестывали волны злобы, ревности, она каким-то уголком сознания уловила: она не обрела свободу! Да, она уже не зависит от всевластного, но эта независимость черна и безысходна, как сама пустота!

Звучали голоса существ с человеческими телами и звериными ликами. Они предсказывали ей, что она бессмертна, а те, он и какая-то «она», умрут, умрут, умрут! И в голосах перемешивались ирония, злоба, торжественность, глумливость…


В дверь комнаты постучали. Дверь приоткрылась. Вошел отец Анны. Как-то боком. Смущенно.

— Папа, это Катрин. — Анна уже приготовилась что-то скучно объяснять отцу, выслушивать в ответ какие-то банальности.

Но старик посмотрел на молодых женщин и внезапно сказал:

— В квартиру мадам Шатонеф позвонили. Из больницы. Телефон нашли в записной книжке Поля. Сегодня его сбила машина. Он без сознания…


— Мадемуазель Л., вы невнимательны, как всегда! Повторите доказательство!

С последней скамьи поднялась тринадцатилетняя девочка, еще худощавая, но высокая и сильная. Темные волосы связаны на затылке темной ленточкой; темные глубокие, чуть впалые глаза глядели пристально и немного пренебрежительно на учительницу. Девочка спокойно повторила доказательство теоремы, кое-что добавив от себя. Остальные ученицы с любопытством переводили глаза с отвечающей на учительницу. Вероятно, поединок, за которым они наблюдали, длился уже не первый день.

— Ах, Марин, ко всем вашим способностям — если бы еще чуточку смирения!

Оставив без внимания эту реплику учительницы, девочка села и отвернула голову к окну.

Учительница с чрезмерной строгостью обратилась к остальным, как бы стремясь загладить впечатление от своего очередного мелкого поражения.

Поскрипывали перья, занудно жужжал голос учительницы. В окне колыхались зеленые ветви. Совсем немного дней остается до каникул. В это лето она должна одолеть Монтеня, она так решила! Она вспомнила, как вошла в гостиную, прижимая к груди два толстых тома, купленных у букиниста. И тотчас они все встрепенулись и принялись унижать и изводить ее на все лады.

— Боже, девочка моя! — воскликнула мать. — И ты все это собираешься читать?

— Девочкам вредно много читать! — протянул дед.

— Да разве она сможет это одолеть! Это же философия! — насмешничал Мишель. — Она просто будет смотреть на эти фолианты и повторять: «Ах, Монтень!»

Бешеная злоба захлестнула ее сознание. Книги уже лежали на столе, отец только начал перелистывать страницы…

Марин метнулась к брату и ногтями вцепилась в его щеки. Мишель вскрикнул. Отец бросился разнимать их, но без трости не удержался на ногах и упал. Мать схватила Марин за руки, трясла ее и кричала:

— Сумасшедшая! Сумасшедшая!

Марин вырвалась и убежала в свою комнату.

Мишель вернулся из ванной с мокрым лицом, на щеках алели царапины.

Анна уже остыла. Она считала, что виноват Мишель. Свою иронию он мог бы приберечь для сверстников, а не тратить на хрупкую чувствительную девочку. Но Анна ему не мать, она не имеет права. Но Поль, неужели Поль ничего не скажет сыну?

Мишель с мрачным лицом подошел к двери, за которой скрылась его младшая сестра. Испуганная Анна шагнула следом, но старый отец удержал ее.

Юноша осторожно постучал в дверь костяшками согнутых пальцев. За дверью молчала девочка. Мишель опустил руку и громко произнес:

— Марин, прости меня, я был неправ!

Анна улыбнулась и вздохнула.

Мишель открыл дверь и вошел. Марин сидела на постели, опустив голову. Юноша осторожно погладил ее по темным, небрежно причесанным волосам. Девочка уткнулась лицом ему в грудь и заплакала…

Вечером она слышала из своей комнаты, как отец, мать и дед говорили о ней.

— Это беспрерывное чтение. Эти философские книги. Это ненормально!

— Она отказывается от новых платьев!

— Девочке нужны подруги! Она всегда одна!

— Все это — переходный возраст! Не надо ей ничего навязывать!

Фу! Какое болото банальностей!

Все это так ярко вспомнилось девочке. И тут же она поймала себя на желании съесть порцию мороженого. Она любила сладкое. Но когда ее одолевали подобные желания, ей всегда делалось смешно. Монтень и мороженое! Она улыбнулась.

Через несколько дней она уже будет в деревне. Не будет больше этих несносных девчонок с их вечной болтовней о платьях, о мальчишках. И какие у них глупые круглые глаза, когда они зачитывают до дыр какой-нибудь глупый роман, где героиня беременеет. Как все это пошло и противно! Никогда она не будет жить такой жизнью!


Марин стояла на ступеньках школьного здания и щурилась от солнца. Мишель обещал зайти за ней. Сегодня концерт, отец будет играть соло.

— Марин!

Отец прихрамывая, опираясь на трость, поднимался к ней.

Неожиданное несчастье, случившееся с Полем, странным образом сплотило семью. Выздоровев, он продолжал работу в оркестре и даже давал сольные концерты. Казалось, он привык к своей хромоте. Когда маленькой Марин исполнился год, исполнилось желание Анны — они взяли в свою семью Мишеля. Отец Анны, совсем состарившийся, тоже теперь жил с ними. А когда они на лето переезжали в деревню, туда приезжала Катрин. Она привозила с собой краски, этюдник, много рисовала. Видимо, от этого пошло пристрастие к живописи и у Мишеля. Нынешней осенью этот длинноногий, чуть сутуловатый и мрачнолицый девятнадцатилетний юноша намеревался стать учеником одного из художников, известных своими оригинальными композициями.