Я не хочу дальше пересказывать.
* * *
— Я не люблю давать советов. Я не советчик. Мужчина должен сам решить. Я антисоветчик.
— Ты умница, Фима, — сказал я. — Давай выпьем на посошок, и я пойду.
— За что?
— За упокой души раба Божьего Валеры.
— Да будет ему земля пухом, — сказал Фима. Мы выпили, не чокаясь.
* * *
Для всех он был лишь грязный, вшивый, вонючий бомж. И только мне одному в целом мире посчастливилось узнать — и то после его смерти — что он родственник Милены, Жмурика, Доры, что он прекрасен.
Перерезав ниточку жизни бродяги-детдомовца, Парки с Мойрами и меня заодно пыльным мешком по голове ударили — я чувствовал себя виноватым перед Валерой, хотя в чем именно, я сам толком не мог объяснить. Нельзя, чтобы Валеры уходили, ничего нам о нас не рассказав. Таким, вышеупомянутым мешком стукнутый, я и плелся с кладбища, ощущая лишь вялое болезненное шевеление в остатках своего серого вещества.
И тогда между скорбным базарчиком, где торговали венками-цветами, и ближайшим магазином, в котором имелся ликеро-водочный отдел, я дал себе слово: покупаю последние две бутылки водки — «на отходняк», и все, «завязываю».
— Шел из гастронома и вот — встретил тебя, — закончил я свой рассказ. Некоторое время мы молча шагали рядом. Потом я остановился:
— Собачка замерзла. Спасибо, что ты меня выслушал. Не провожай меня дальше, Фима. Иди домой.
Действительно, такса дрожала, вопросительно поглядывая на нас.
Неожиданно Фима обнял меня и тут же, словно устыдившись собственной слабости, ни слова не сказав, ушел.
Я смотрел ему вслед. У них с таксой была абсолютная одинаковая походка — две удаляющиеся рифмы.
Уже смеркалось, когда я пересекал пустынный открытый рынок. Железные конструкции, поддерживающие крышу над прилавками, напоминали на фоне еще светлого неба скелет какого-то огромного доисторического животного. Пошел снег.
Тут у меня состоялась встреча с двумя криминальными юношами — они попытались с ходу вырвать из моих рук авоську, а когда не получилось, полезли в драку. Но я защищал оставшуюся бутылку водки героически — другой-то я обещал себе не покупать — одного из них с рыхлым нездоровым лицом отправил в нокаут, второй, похожий на цыгана, убежал.
Правда, пока махали кулаками, кто-то из них ухитрился разок таки попасть мне в глаз. Старею, раньше не попадали.
* * *
Я отпер дверь своей квартиры. В прихожей взглянул в зеркало.
Автопортрет с подбитым глазом. Хорошо, хоть не с отрезанным ухом.
Смыл в ванной кровь с лица. Замазал рассеченную бровь зеленкой.
Авоську повесил на гвоздик, бутылку водки поставил возле кровати.
Высвободил немного места на письменном столе среди пустых консервных банок, пыльных пакетов из-под молока и прочей дребедени, и под настольную лампу легла фотография.
Телевизор при помощи диктора сообщал последние новости.
Состоялся отчетный концерт творческих коллективов такой-то области. Интересно, а бывает концерт нетворческих коллективов?
Бывает. Но тогда это скандал. Нетворческие коллективы устроили концерт. Лучше «закатили концерт». С последующими сплетнями, судами да пересудами, трезвоном...
Нет, это реальный мой телефон трезвонит. ^
— Алло!
Я послушал, послушал, обложил собеседника небоскребным матом и бросил трубку. Все-таки прав психиатр Володя — среди деятелей искусств пруд пруди ненормальных, по тринадцать на дюжину. Это же надо додуматься — такой идиотский розыгрыш устроить в первом часу ночи — будто Милена в Москве выбросилась из окна двенадцатого этажа гостиницы, жила еще полтора часа, повторяла много раз мое имя, звала меня и скончалась на операционном столе... Сегодня же не первое апреля. Стоп! Это сама же Милена и обтяпала — поддельным чужим голосом сообщила... Ну, это уже даже не смешно. Надо же знать меру — чем можно шутить, а чем нет.
Какой-то мужчина, лицо которого с трудом влезало в телевизор, объяснял, что если за границей положительно высказываются о жизни в нашей стране, то это называется конструктивная позиция, если отрицательно — вмешательство в наши внутренние дела.
На фотографии потрясающе крупными хлопьями шел снег и стояли, одинаково заложив большие пальцы за лямки рюкзачков, будто приготовились танцевать фрейлехс, мы с Миленой — такие счастливые, что не верилось; мы словно светились изнутри, а на витринном стекле за нашими спинами виднелись перечеркнутые кудряшками серпантина разнокалиберные сердечки и звездочки-снежинки, но уже не настоящие, а повторенные в разноцветной, повстречавшейся с ножницами, бумаге.
Наконец я понял, что меня смущало. Искусственные снежинки выглядели куда красивее натуральных, вот в чем штука. Я не мог точно сформулировать, опыт взрослого человека тут оказывался бессилен, я способен был лишь превратиться вновь в маленького мальчика и сказать обиженно, по-детски: это неправильно, так не должно быть.
Тотчас скороспело повзрослев, я задал себе вопрос — а означает ли это, Виталик, что ты пришел к отрицанию искусства как такового?
И тут же сам себе ответил: но ведь фальшивые снежинки не заслоняют подлинных, они сосуществуют рядом, их не нужно сравнивать, а тем более путать, это богатство мира, в котором есть искусное и безыскусное, и это вопрос твоего свободного выбора, что предпочесть в ту или иную минуту. Не стоит слишком уходить в искусство, но ни к чему и ударяться чересчур в жизнь...
В другом мире, где всегда тепло и можно купаться, она пришла на долю секунды так ярко и осязаемо — прикосновение ее ладошки, гладившей мою щеку, — что я открыл глаза.
Я лежал на кровати.
Я протянул руку. Бутылка стояла в окружении окурков на замусоренном полу, метеном Зевс его знает когда, кажется, еще Миленой.
Часть водки попала мне в горло, и я закашлялся, а остальное пролилось на подбородок. Лежа пить неудобно, хотя это дело привычки. Я отхлебнул еще. Вновь закашлялся. Закрыл глаза.
Она плыла в беге, как птица.
Время растянулось, можно было разглядеть каждый шовчик, каждую складочку ее светло-сиреневого платья с иероглифами цвета спелой сливы.
* * *
Как я возненавидел телефон, я готов был расколошматить вдребезги этого друга-врага. Еще не совсем проснувшись, посмотрел на будильник — три часа ночи. Взял трубку и сказал:
— Алло!..
— Алло, — отозвался знакомый мужской голос. — Здравствуй.
— Здравствуй, Фима, — сказал я.
— Ты узнал меня?
— Да, конечно.
— Извини, что так поздно. Ты спал?
— Я рад твоему звонку.
— Я много думал о нашем разговоре.
— И к чему же ты пришел?
— Мой тебе совет — ты должен прямо сейчас, не откладывая, позвонить Милене и сказать, что любишь ее.
И тут я все понял. Это был не Фима. Голос был его, а лексика и построение фразы... «Ты должен» — попахивает указанием. Деликатный Фима так бы никогда не сказал. Промашечка вышла.
— Где ты сейчас, Милена?
После потрескивающей паузы Милена сказала, но уже своим голосом:
— А как ты догадался?
— Он не советчик. Он антисоветчик.
— Мы уже четвертый час сидим на кухне с человеком по имени Фима и пьем чай. Его собачка спит в углу.
— Ты в своем амплуа, — сказал я. — Без розыгрышей не можешь.
— Как ты живешь свою жизнь? У
— Плохо, — признался я. — Мне очень не хватает тебя.
— Мне тоже. Моя жизнь без тебя стала пустой. Все мои дни стали серыми.
— Я люблю тебя, Милена, — сказал я.
"В окрестностях Милены" отзывы
Отзывы читателей о книге "В окрестностях Милены". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "В окрестностях Милены" друзьям в соцсетях.