И вотъ наконецъ скрылась полная луна на западѣ за черными тучами — и ты какъ духъ исчезла за деревьями, похожими на мертвецовъ. Остались лишь твои глаза. Они не исчезали и не могутъ никогда исчезнуть. Они освѣщали мой путь въ ту ночь; они никогда меня не покидали, какъ надежда. Они преслѣдуютъ меня; они путеводятъ мою жизнь. Они мои слуги; я ихъ рабъ. Ихъ обязанность меня просвѣщать и вдохновлять, мой долгъ — просвѣщаться и вдохновляться ими, очищаться ихъ священнымъ огнемъ, освѣщаться ихъ небеснымъ пламенемъ. Они восторгомъ наполняли мою душу. Преклоняюсь предъ этими чудными звѣздами! Въ мрачномъ молчаніи дремлющей ночи и даже въ полуденномъ свѣтѣ дня я вижу ихъ всегда — двѣ дивныя утреннія звѣзды; и даже солнце не можетъ ихъ затмить.»

Свенъ читалъ увлекательно и съ большей задумчивостью, нежели сколько самъ этого желалъ. Ему стало стыдно, что онъ позволилъ себѣ увлечься, позволилъ этому обществу, неспособному понять подобныхъ ощущеній, заглянуть въ душу своего любимаго поэта и въ свою душу. Онъ не рѣшался поднять глаза — и молча перелистывалъ книгу, пока не смолкли наконецъ всѣ эти неизбѣжныя воссклицанія: «Очаровательно! восхитительно! о, какая прелесть!» Тогда онъ тихо закрылъ книгу и всталъ. Когда онъ поднялся, взглядъ его упалъ чрезъ столъ на мистрисъ Дургамъ, все еще стоявшую въ сторонѣ; держась рукою за стулъ и пристально устремивъ глаза на Свена, она стояла неподвижно. Свенъ чуть не вскрикнулъ. Предъ нимъ явилось то же лицо, которое онъ въ первый разъ видѣлъ въ утреннихъ сумеркахъ; то же упорно-мрачное, благородно-горделивое лицо съ міромъ страстей въ скорбныхъ, неподвижныхъ глазахъ. И эти глаза теперь на него устремлены съ желаніемъ изслѣдовать, съ требованіемъ отвѣта на вопросы. Зачѣмъ? Но это длилось одну минуту. Вслѣдъ затѣмъ ея лицо опять облеклось холодною, безучастною личиною, надъ которою Свенъ цѣлый вечеръ раздумывалъ, желая разгадать эту тайну.

Мистрисъ Дургамъ снова заняла свое мѣсто за столомъ, за которымъ возгорѣлись оживленныя преніи о поэзіи вообще, объ американской поэзіи въ особенности и объ Эдгарѣ Поэ въ частности. Молодой адъюнкт-професоръ утверждалъ, что онъ не находить въ этомъ поэтѣ логичной точности, между тѣмъ какъ юная дѣвица съ бѣлокурыми локонами выразила мнѣніе, что послѣднее стихотвореніе слѣдуетъ принимать какъ алегорію, что столь очаровательно описанный садъ надо принимать за садъ блаженства, который замкнутъ для поэта, и что подъ видомъ дамы, которая возбуждала въ его сердцѣ такое сильное, неукротимое стремленіе, надо подразумѣвать добродѣтель.

Свенъ такъ и не узналъ, изъявило ли остальное общество согласіе на столь остроумное предположеніе, потому что вышелъ чрезъ открытую дверь на терасу.

Волшебнымъ полусвѣтомъ облекался ландшафтъ. Ночь была тотѣ же день, только съ болѣе мягкими тѣнями. На западномъ горизонтѣ все еще горѣли отдѣльныя полосы вечерней зари. На темно-лазуревомъ небѣ загорались звѣздочки, но позади горъ начинался уже разсвѣтъ, такъ что очертанія темныхъ утесовъ рѣзко обрисовывались на свѣтломъ заднемъ планѣ. Свѣтъ происходилъ отъ мѣсяца, который, все выше и выше поднимаясь, вдругъ въ полномъ блескѣ выплылъ надъ острыми утесами и своимъ серебристымъ сіяніемъ разлился по склонамъ горъ, по лугамъ и полямъ, и засверкали и зарябились тихія волны могучаго потока.

Свенъ, сложивъ руки на груди, стоялъ у балюстрады. Углубившись въ раздумье, онъ совсѣмъ забылся. Онъ ничего не видалъ въ этомъ волшебномъ ландшафтѣ, каждую минуту измѣнявшемся; онъ видѣлъ только высокую, стройную фигуру, въ бѣлой одеждѣ, блѣдеый, изящный обликъ и пару большихъ, мучительно вопрошающихъ глазъ.

— На одну минуту, только бы на одну минуту всевѣдѣніе! прошепталъ онъ.

— Роковое желаніе! произнесъ глубокій, мелодичный голосъ близъ него.

Свенъ въ испугѣ очнулся. Рядомъ съ нимъ стояла мистрисъ Дургамъ. Въ бѣломъ ллатьѣ, съ блѣднымъ лицомъ, а при невѣрномъ освѣщеніи луны казавшемся еще блѣднѣе, съ большими черными, блестящими глазами, она показалась Свену какимъ-то прекраснымъ призракомъ.

— Вы здѣсь? воскликнулъ онъ въ смущеніи.

— Вы желаете остаться наединѣ съ собою?

— Избави Богъ! но я воображалъ, что и въ эту минуту увижу васъ за чайнымъ столомъ.

— Я покинула его, вѣроятно, по той причинѣ, какъ и вы, чтобъ избѣгнуть неутѣшительной болтовни этихъ людей. Признаюсь, я удивлялась вамъ, господинъ фон-Тиссовъ, слушая ваше чтеніе.

— Мнѣ? почему же?

— Вообще говоря, что вы читаете предъ такою публикой такіе стихи. Я не въ состояніи была бы этого сдѣлать.

— Отчего же?

— Оттого, что не позволю никому заглядывать въ мою душу.

— Никому? ни даже тому, кто...

— Кому это?

— Я хочу сказать тому, кто пріобрѣлъ бы право на это высшее счастье?

— Чѣмъ бы?

— Ну хоть своею любовью.

— А что такое любовь?

— Это такой вопросъ, который по-крайней-мѣрѣ такъ же страненъ, какъ и мое желаніе получить минутное всевѣдѣніе.

— Да почему вамъ понадобилось всевѣдѣніе?

— Кажется, для того, чтобъ умѣть отвѣчать на вашъ вопросъ.

— Вы шутите?

— Нѣтъ.

— Такъ и вы не знаете, что такое любовь?

— Я только предчувствую это.

— Изъ этого выходитъ, что и вы такой же, какъ другіе.

— Но не такой, какъ вы?

— Можетъ быть, и нѣтъ.

— Невозможно.

— Почему же невозможно?

— Потому что...

— Говорите прямо. Больше жизни я люблю прямой отвѣтъ на прямой вопросъ.

— Потому что вы такъ прекрасны и такъ умны, что непремѣнно должны были внушать страстную любовь, а любовь, какъ говорятъ, вызываетъ взаимность и тогда...

— Что же тогда?

— Вотъ вы и замужемъ.

— И этимъ, конечно, сказано все!

— По-крайней-мѣрѣ все должно быть сказано.

— Особенно слѣдуя вашей теоріи.

— Моей теоріи?

— Не вы ли говорили, что женщины такъ безпомощны, такъ смиренны, такъ покорны, что для нихъ страсть повиноваться есть самая сильная изъ всѣхъ ихъ способностей? Не вы ли определяете достоинство женщины, судя по таланту, съ какимъ развивается въ ней добродѣтель покорности? О, какъ низко вы думаете о женщинахъ!

— Напротивъ, я думаю высоко, очень высоко о женщинахъ. Я нахожу въ нихъ способности, которыя часто остаются неразвитыми, и добродѣтели, которыя часто превращаются въ противоположности, потому что мужчины объ однѣхъ не заботятся, а другихъ не въ состояніи понимать.

— Слѣдовательно, вина падаетъ на мужчинъ?

— Разумѣется, потому что мужчина, какъ сильнѣйшее существо, обязанъ возвысить до себя женщину; а вмѣсто того онъ тянетъ ее за собою внизъ или допускаетъ ее совершать путь одиноко, карабкаться вверхъ утомленною и измученною. Что-жъ удивительная, если она на полдорогѣ задыхается, тогда какъ опираясь на его руку, могла бы совершить этотъ самый путь легко и надежно? Что-жъ удивительнаго, если она во цвѣтѣ лѣтъ умираетъ съ разбитымъ сердцемъ?

Свенъ произнесъ послѣднія слова съ глубокимъ волненіемъ. Воспоминаніе о благородной, несчастной матери овладѣло имъ съ могущественною силой. А здѣсь рядомъ съ нимъ, озаренная сумрачнымъ свѣтомъ луны, стояла женщина — молодая, прекрасная, прекраснѣе даже его матери и, по всему видимому, не менѣе несчастная чѣмъ его мать. Сердце его переполнилось. Онъ готовъ былъ схватить руку этого прекраснаго существа и сказать: «Разскажи мнѣ, что мучитъ тебя? разскажи мнѣ всѣ твои страданія. Для твоего счастья, для твоего спокойствія я съ радостью готовъ отдать послѣднюю каплю крови!»

Но губы его не шевелились, ни одного слова не могъ онъ произнести. Неподвижно смотрѣлъ онъ па ландшафтъ. Былъ ли то туманъ, поднимавшійся съ рѣки, или слезы, навернувшіяся на его глазахъ, только ему казалось, что все вокругъ него облеклось покровомъ. Когда онъ вышелъ изъ своего оцѣпенѣнія — онъ былъ уже одинъ. Только на мигъ ему казалось, что появленіе мистрисъ Дургамъ и вся эта странная бесѣда были мечтою воображенія. Но все ему сдавалось, будто онъ слышитъ еще этотъ глубокій, мелодичный голосъ и какъ-будто вся атмосфера еще пропитана ея присутствіемъ. И вотъ предъ нимъ на самой балюстрадѣ лежитъ букетъ изъ розъ, выпавшій изъ ея руки, тотъ букетъ, который онъ видѣлъ между двумя белыми складками въ платьѣ на ея груди. Онъ взялъ букетъ, съ горячностью прижалъ его къ своимъ губамъ и потомъ спряталъ на груди.

Ему хотѣлось незамѣтно скрыться съ своею драгоцѣнною добычей. Невозможно казалось ему вернуться къ гостямъ, однако иначе нельзя было сдѣлать. Тогда онъ опять вошелъ въ гостиную. Всѣ гости расходились. Мистрисъ Дургамъ стояла между дамами, разговаривая съ ними спокойно, вѣжливо, холодно, какъ была цѣлый вечеръ. Мистеръ Дургамъ и Бенно подошли къ нему.

— Я только что просилъ господина Вебера, сказалъ Дургамъ, называя Бенно по фамиліи: — принять участіе въ нашей прогулкѣ по горамъ завтра. Могу ли и къ вамъ обратиться съ тою же просьбой?

Свенъ поклонился.

— Въ три часа въ такомъ случай прошу собираться къ намъ.

— Я не опоздаю.

Свенъ подошелъ проститься къ мистрисъ Дургамъ. Она смотрѣла въ другую сторону, но какъ только онъ подошелъ, оглянулась и сдѣлала шагъ ему на встрѣчу.

— Такъ вы придете?

— Да.

Затѣмъ послѣдовали церемонные поклоны.

Еще минута, и Свенъ съ Бенно очутились уже на улицѣ. Бенно не умолкая говорилъ. Вечеръ провелъ онъ очень весело. У Дургама превосходныя колекціи, Дургамъ «чудесный малый» и они съ Дургамомъ условились сдѣлать по горамъ «прогулку съ цѣлью геолого-зоолого-ботаническихъ изслѣдованій, и никогда бы онъ не могъ подумать, чтобъ подъ такимъ ростбифомъ предлагался такой «чудесный малый»».

— Что-же ты ничего не говоришь? спросилъ наконецъ Бенно, когда они подошли къ квартирѣ Свена.

— Развѣ ты далъ мнѣ время хоть слово произнести?

— А вѣдь что правда, то правда. Ну прощай до завтра! Такъ и ты участвуешь въ прогулкѣ? Это очень разумно съ твоей стороны. Ты удивительно возрастаешь въ умѣ и мудрости. Прощай! Не забудь же лягушку. Она лакомится также и пауками. Ты, можешь ее угостить твоею очаровательною хозяюшкой.