– Почему? – даже как-то оторопел Вершинин.

– Так надо, – ничего не объясняя, строгим тоном заявила Марьяна.

– Но… – протянул он недоуменно. – Вы же с ней…

– Гриш, – перебила она его и повторила с нажимом: – так надо.

– Ну, ладно, как знаешь, – ничего не поняв, согласился Вершинин.

И, находясь все в том же недоумении, закончил разговор и попрощался, еще и на трубку в руке посмотрел задумчиво, осмысливая это странное обстоятельство. Марьяна была вообще-то не та барышня, чтобы проигнорировать похороны женщины, которую по-настоящему любила. Уж в этом-то он не сомневался.

Ну ладно, потом разберемся.

На отпевании, панихиде и похоронах присутствовали не только родственники, друзья и знакомые, но и журналисты и даже кое-кто из официальных лиц, в свете недавнего акта дарения художественных произведений.

Глафиру Сергеевну хоронили рядом с Петром Акимовичем – бок о бок, теперь они уж навсегда вместе.

Было много скорбных речей и немного официоза.

И почему-то рыдала навзрыд Алевтина, уткнувшись в пальто своего мужа. Вершинин еще подумал отвлеченно – надо же, при жизни последние годы сплошное противостояние с матерью у нее было, все что-то хотела от нее, требовала, обвиняла, а теперь рыдает от горя, как осиротевшая девочка.

Хотя… по сути, она и есть осиротевшая девочка с плохим характером. И у девочек с плохим характером родители умирают.

А он переживал настоящую потерю, испытывая почти физическую боль. Плакать не плакал, держался, но так тошно ныло что-то в душе, так сиротливо горько. Только в моменты, когда уже окончательно поздно, истинно понимаешь, кем на самом деле являлся для тебя тот, кого ты потерял. Как ни странно, бабуля была для Григория самым близким человеком.

Нет, не совсем так – самым близким был дед Петр, а за ним она и уже за ней – родители.

«До встречи с Марьяной», – вдруг подумалось Вершинину.

И Григорий так остро, так ясно ощутил, как ему сейчас не хватает Марьяны! Вот сейчас, в эту трагическую минуту! Она нужна ему, необходима, чтобы его – его утешить! Даже на Виталия ее сердца для утешения хватало, что ж она его тут одного бросила!

Григорий уткнулся бы ей в плечо, спрятав свою боль в самом надежном месте, и она шептала бы ему на ухо что-то успокоительное своим волшебным голосом, утоляя его печали, и он бы точно знал, что девушка его понимает и чувствует его боль, как свою.

Поминки проводили в кафе. Людей собралось много, поминали, вспоминали, а Григорий словно выключился из общего застолья, переживая и оплакивая свою потерю внутри себя в своем одиночестве.

И вдруг ему показалось, что где-то над плечом недовольно выговаривает ему бабуля, он словно голос ее услышал:

«Ну, чего ты вдруг так тосковать взялся? У меня все хорошо, мы теперь с Петенькой, и у нас все в порядке! И незачем так уж горевать, только меня расстраивать!»

Григорий даже обернулся, посмотрев себе за спину, настолько реальным послышался ему ее голос – понятное дело, никого не обнаружил, даже стушевался как-то своей реакции. И подумалось вдруг: бабушка теперь с дедом, и у них наверняка все хорошо. Вдвоем же. Небось, смеются над какой-нибудь шуточкой и над всеми собравшимися, такими серьезными и торжественно печальными!

Поминки шли своим ходом, несколько затянувшись, Григорий вышел в холл, остановился у окна, в задумчивости глядя на улицу, тут его и нашел отец. Подошел, положил руку на плечо и спросил:

– Ты как?

– Нормально, – кивнул Григорий.

– У вас с ней особые отношения были, – вздохнул печально Павел Петрович. – Она всегда любила тебя больше всех. Да и ты ее, – и похлопал сына по спине. – Ничего, сынок, мы с мамой никогда не обижались. Вы на самом деле очень совпадали характерами, юмором, восприятием жизни и мира. И так бывает. В народе говорят: встретились родственные души.

Помолчали.

– Поеду я, – повернувшись к отцу, сказал просто Григорий.

– К Марьяне? – спросил Павел Петрович.

– К ней.

– Я рад, – улыбнулся отец. – Она очень хорошая девочка.

– Позови Женю, поедем мы с ней, – попросил Григорий. – Я заметил, что она уже устала.

– Машину возьмешь?

– Нет, помянул парой рюмок, – отказался сын. – На электричке доберемся, а там такси.

В еще не битком набитой, но уже достаточно наполненной людьми старой электричке Вершинин присмотрел два местечка. Устроив Евгению Борисовну поудобней, сел сам, сложил руки на груди, вытянул ноги, закрыл глаза и попытался подремать.

Григорий любил стук колес, под который ему всегда замечательно думалось, и любил поезда, обещание перемены, новые места, впечатления и новую, неведомую жизнь. За время странствий ему пришлось немало поездить по железной дороге, на разных поездах, в основном стареньких, скрежещущих, доживающих свой непростой век, но и на современных, скоростных. Если сложить весь путь, то, пожалуй, страну пару раз опоясать можно. Дробный стук колес всегда умиротворял Вершинина и настраивал на особый лад.

Но не сегодня.

Сегодня мерный стук колес чем-то непонятно диссонировал с его внутренним состоянием, и ритм его не успокаивал, а скорее раздражал дисгармонией.

Григорий подумал про то, что перед отъездом успел в авральном режиме завершить текущие дела и, по сути, закончил на Алтае свою работу. Пора бы определиться с Архангельском.

И от этих размышлений на душе стало еще поганей.

«Куда-то не туда я рулю», – тоскливо подумалось Вершинину.

Не туда – не туда, не туда – не туда – тут же застучали для него колеса, усугубляя и без того тяжелое настроение.

«А куда, блин, надо-то?!» – в сердцах подумал Григорий.

Домой-домой, домой-домой – запели неожиданно колеса.

Тут их ритм словно выровнялся и стал веселее, и отпустило что-то в душе, будто давно сжатая пружина, наконец, распрямилась.

«Домой?» – переспросил Вершинин себя с удивлением.

И неожиданно все встало на нужные места и приобрело истинный смысл, четкую логику и красоту решения.

«Домой! – выдохнул он облегченно. – Конечно!»

Обычно, когда исследования и работа над каким-то проектом заканчивались, то еще загодя, за пару-тройку месяцев в Григории уже нарастало беспокойство, порождающее торопливость и нетерпение, и он понимал, что это предчувствие движения вперед, к чему-то новому, неизученному, к перемене мест.

Чукчи называют такое состояние человека «зов заблудшей души» и считают его серьезной болезнью, что заманивает человека в чужие места, чтобы он там сгинул.

Несколько экзотичная версия, но что-то в этом определенно есть.

А в этот раз с Вершининым все происходило не так, как обычно – вроде и закончил очередной проект, и дела сдал, и предложение интересное есть, даже более чем интересное, а… Как там сказала Маня? «Душа не лежит»? Вот и у него непонятно, к чему душа лежит. Давно бы пора определиться, и люди в Архангельске ждут ответа, а у него сплошная маета.

А тут Глаша…

И вдруг со всей ясностью и четкостью Вершинин понял – бабуля-то была права!! Права!

Пришло его время остановиться и переосмыслить весь полученный за эти годы опыт, знания, систематизировать открытия и разработки. А может, и действительно попробовать составить свой курс обучения по универсальной инженерии? Дерзнуть и написать учебник? А что? Интересно же!

Вдогонку Григория осенило пониманием и глубоким чувством правильности того, что он больше не хочет никуда ехать – только домой!

А дом его там, где Марьяна.

Вот так! Ему аж жарко стало от такого внезапного открытия!

Вершинин даже сел ровно и посмотрел в окно.

Господи! – понял он с запоздавшим испугом. По своей скитальческой привычке к свободе он чуть не отказался от женщины всей его жизни! От женщины, без которой он не сможет дальше жить, дышать, творить!

Раньше жил по-другому, воспринимал все по-другому, а встретив ее и узнав, стал совсем иначе чувствовать мир. Жизнь – глубже, мощнее, ярче. Все, абсолютно все: от вкуса утреннего чая с крыжовенным вареньем до слияния их тел, науки и творчества – все теперь имеет иной смысл, гораздо более яростный, насыщенный и великолепный!

И только потому, что Марьяна вошла в его жизнь!

Он вдруг представил, что у него нет Марьяны – вот нет, и все! Не умерла и не сгинула, а просто ее нет у него! Ему даже холодно от такой мысли стало, словно ударил кто морозом и сбилось дыханье, уколов короткой болью.

А ничего тогда не надо! Ни скитаний, ни науки, ни побед и достижений – пресно, как каша-размазня без соли и сахара. Ничего, пусто!

Как-то вот так получается!

То есть не получается без нее!

Великая сила инертности мышления!! Устоявшихся и застолбленных в сознании годами установок!

Привык за двенадцать лет воспринимать себя одиночкой – вот и катил в привычной колее, упираясь в эти свои убеждения.

Как вообще после встречи с Марьяной и того, что между ними случилось, при тех чувствах, которые он к ней испытывал, можно было еще размышлять, убеждая при этом себя в собственной правоте, и думать что-то там про то, что он по жизни странник, такой весь из себя гордый и независимый!

Чушь вообще! Бред какой-то!

Как сказала ему однажды бабушка: «Счастье преследует нас, но мы проворнее, сильнее и быстрее бегаем!» Тогда Григорий не понял этого афоризма, а сейчас вот осознал всю глубину и точность высказывания.

Как можно было не почувствовать, что пришли перемены? Если не видишь и не чувствуешь необходимость назревших перемен и сам не делаешь шаг им навстречу – они все равно настанут, только путем перелома привычного, набиванием шишек и… и потерь.

Нет-нет! Марьяну он не потеряет, – напрягся внутренне Вершинин.

Он еще не опоздал! Он точно знает – не опоздал!