Дальнейшее развитие было уже неудержимым. Оглядываясь назад, Гарольд до сих пор удивлялся тому, что сахарный тростник, казалось, буквально за одну ночь стал главным растением на Барбадосе, хотя развитие производства до первого урожая, заслуживающего внимания, и получения muscovado[17], который можно было продавать, заняло несколько лет.

Сегодня он наряду с Норингэмом был самым богатым и могущественным плантатором на острове. Он гордился тем, что ему удалось создать, и был готов убить каждого, кто попытался бы отнять это у него. Остальные думали точно так же, как и он. Они все слишком много вложили в дело тяжкого труда, чтобы просто так взять и отдать то, чего они этим трудом достигли. Значит, следовало готовить остров к бою. Сегодня на собрании они будут об этом говорить.

Его лицо помрачнело, когда он вышел на дорогу за последним полем сахарного тростника и перед ним открылся вид на большой господский дом Норингэмов. Это было длинное здание с двумя более короткими крыльями, направленными в сторону плантации. Просторная веранда на фронтальной стороне была обращена к морю. Колонны, на которые она опиралась, были выдержаны в дорическом стиле, почти как в греческих храмах, которые Гарольду доводилось видеть на картинах. Побеленные стены дома были такими светлыми, что слепили глаза, когда солнце светило прямо на дом. Тем не менее этот большой, представительный дом не мог сравниться с Данмор-Холлом.

Вблизи дома он увидел леди Гэрриет Норингэм, срезавшую цветущие побеги с дерева, наверное, для украшения стола. Гарольд знал, что она любила украшения из цветов. И снова его рука напряглась в желании потянуться к рукоятке плети. Это было машинальное движение, почти рефлекс, и он ничего не мог с этим поделать. У него даже возник вопрос – не бросается ли это в глаза другим людям, и если да, то что они думают по этому поводу? Однако затем он из упрямства попытался убедить себя, что это не играет никакой роли, потому что его никогда не заботило, что подумают о нем остальные. Он знал, что его не любили, скорее побаивались. Но кому это нужно, если у него была другая, лучшая возможность иметь власть над людьми? В молодые годы он пару раз слепо поверил в любовь и в то, что способен сам дарить ее, но жизнь очень быстро излечила его от этого.

Леди Гэрриет постарела, отметил про себя Гарольд, и с какой-то холодной безучастностью даже почувствовал странное удовлетворение от этого. Жизнь на острове обошлась с ней не особенно ласково. Ее когда-то стройная фигура стала худой, грудь под элегантным шелковым платьем – жалкой и плоской, а ключицы над вырезом платья – костлявыми. Ее волосы полностью поседели. Зато лицо, воплощение старательно оберегаемой бледности, казалось нестареющим, что удивило Гарольда, поскольку морщины вокруг глаз и уголков губ было невозможно не заметить. Пока он размышлял об этом странном противоречии, она, улыбнувшись, повернулась к дому и что-то крикнула, но Гарольд не расслышал. Проследив за ее взглядом, он увидел появившихся на веранде Анну и Элизабет. Элизабет гостила в Саммер-Хилле уже несколько дней, якобы для того, чтобы помогать Анне при подготовке к празднику обручения, однако Гарольд знал, что она просто использует возможность сбежать из Бриджтауна, и прежде всего – из Данмор-Холла. Она даже оставила маленького сына на попечение кормилицы, что делала очень редко. Смерть ее отца и происшествие, случившееся ночью две недели назад, очень сильно сказались на ней. Несколько дней подряд она вообще не выходила из своей комнаты. Гарольд вновь посмотрел на невестку и запретил себе дальше думать о ней, потому что это снова вызвало бы у него мысли о Роберте, а он не мог вынести этого в данный момент. Вздохнув, он вытащил из кармана часы и с облегчением увидел, что наконец-то наступило время. Словно подтверждая его мысль, в следующий момент на улице появился чернокожий с колокольчиком и провозгласил:

– Свободные плантаторы Барбадоса зовут на собрание! Собрание начинается!

Гарольд засунул часы в чехол и пошел к дому.

24

Уильям Норингэм, который стоял, прислонившись к колонне, оттолкнулся от нее и коротко поклонился дамам:

– Прошу прощения, меня призывает долг.

Прежде чем удалиться, он улыбнулся сначала Элизабет, затем своей сестре. Собрание плантаторов должно было проходить на открытом воздухе, в большом дворе, между двумя боковыми крыльями дома, под парусиновым навесом от солнца.

– Уильям так добр, – сказала Анна со смешанным чувством гордости и сострадания. – Он всегда очень старается сделать все правильно. И при этом никогда не думает о себе!

Элизабет посмотрела вслед Уильяму. Прямая спина, задумчивое, немного озабоченное лицо, обращенное к ней в профиль, – казалось, даже его внешний вид подтверждал слова сестры, которая искренне сочувствовала ему. Затем неожиданно на его лоб упала прядь волос, немного смягчив выражение серьезности и снова придав его лицу моложавый вид, что очень нравилось Элизабет, которая чаще видела Уильяма в постоянной заботе о благе других людей. Поскольку через несколько часов должен был начаться праздник обручения, он уже сейчас надел свой праздничный костюм, шелковую жилетку, кружевное жабо, а также короткие штаны до колен из бархата и туфли с серебряными пряжками.

Элизабет невольно спросила себя, как оденется на собрание Дункан. Она еще никогда не видела его в праздничной одежде. И тут же немедленно запретила себе думать о нем. Она решила в дальнейшем действовать так, словно его просто не существовало.

Со всех сторон сюда шли мужчины, которые до этого находились за пределами дома. Никлас Вандемеер тоже пришел с побережья, ведя под руку Фелисити, а за ними, словно на буксире, плелась Марта, вечная блюстительница нравственности. Капитан коротко поклонился дамам, а затем торопливо направился к тыльной стороне дома. Оттуда слышались возбужденные голоса, казалось, что некоторые участники уже заранее, еще до предстоящих дебатов, яростно обсуждали «Акт о навигации» Кромвеля.

На веранду зашла Фелисити, разгоряченная, с порозовевшими щеками. На ее плече небрежно лежала ручка соломенного зонтика, который она носила с собой в качестве защиты от солнца. В этот раз она отказалась от жесткой объемной нижней юбки и выглядела прелестно в своем украшенном рюшами, развевающемся шелковом платье.

Марта, тоже принарядившаяся, таяла от жары. Ее лицо, несмотря на зонтик от солнца, было красным, как вареный омар, а обширное декольте представляло собой море пота. Роскошное платье из темно-синего сатина с огромным количеством жемчужин на подоле было насквозь пропитано потом.

Роберт прибыл вместе со своими родителями приблизительно час назад и за это короткое время успел выпить так много, что разволновавшейся Марте пришлось умолять его взять себя в руки. Однако Роберт лишь закатил глаза, утверждая, что у него все под контролем и он сам знает, сколько спиртного может позволить себе.

Он сидел на веранде с наполовину пустым бокалом шерри перед собой, подперев голову рукой и глядя в пустоту. Его светлые волосы падали на лицо, и Элизабет в который раз отметила про себя, какой же он все-таки красивый. Чисто внешне Роберт, как и прежде, был подобен посланцу богов на картине в холле Рейли-Манор, мифическому сияющему творению, который неизбежно привлекал к себе восхищенные взгляды. Высокий, безукоризненно одетый и благословенный этим лицом, Роберт излучал такую притягательную силу, что никого не могло удивить, как быстро большинство женщин начинало боготворить его.

– Если ты хочешь принять участие в заседании, то тебе уже сейчас надо идти туда, – осторожно произнесла Элизабет.

– Да, твой отец тоже пожелал бы этого, – добавила Марта с боязливым выражением на дородном лице.

Роберт, не двигаясь, продолжал молча смотреть куда-то перед собой. Затем он вдруг поднял глаза.

– Джонатан спрашивал про тебя, – сказал он. – Мальчик скучает…

Это неожиданное замечание заставило Элизабет вздрогнуть. До сих пор она не брала малыша с собой к Норингэмам, потому что считала, что в обстановке, к которой он привык, ему будет лучше. Кроме того, ее визиты в Саммер-Хилл никогда не продолжались больше двух или трех дней.

– Я завтра уже вернусь домой, – сказала она, чувствуя себя виноватой.

Роберт выпрямился, встал, заставив стул скрипнуть. Внезапно его лицо осунулось и стало выглядеть очень усталым.

– Да ладно. Кстати, я еще хотел тебе сказать, что сожалею. – И поспешно добавил: – Смерть отца, наверное, была тяжелым ударом для тебя.

Он имел в виду совсем другое, и они оба знали это.

– Я благодарю тебя за соболезнование, – сказала Элизабет. А затем с растущим беспокойством наблюдала, как он уходит с веранды, чтобы во дворе присоединиться к остальным плантаторам.

– Бедный мальчик, – выразительно вздохнула Марта.

Ее слова прозвучали как утверждение, требующее сочувствия, и, хотя Элизабет точно не знала, на что намекает свекровь, она понимала, что ей нужно ответить, пусть даже для того, чтобы сменить тему.

– И что может дать это собрание?

– Бог его знает. Я лишь надеюсь, что они не придумают никаких глупостей. Хотя бы таких, которые приведут к тому, что англичане будут обстреливать нас из пушек. – Марта развернула свой веер и стала обмахиваться. Она так потела, что на платье, особенно под мышками, красовались огромные пятна и почти не было видно сухих мест. Ловким движением она схватила бокал с шерри, который пил Роберт, и двумя глотками осушила его, а затем кивнула служанке, ожидавшей на почтительном удалении.

– Принеси-ка мне еще, – повелительным тоном сказала она.

– Конечно, мадам.

Служанка, молодая худощавая ирландка неопределенного возраста и с лицом огородного пугала, поспешно удалилась. По крайней мере на нее Роберт не обратит внимания.

Элизабет проклинала себя за то, что рассматривала каждую женщину только с точки зрения безопасности от ее мужа. Однако с тех пор, как Гарольд отхлестал плетью Деирдре, она жила в постоянном страхе, что нечто подобное может повториться. Интересно, что сделал бы ее свекор, если бы когда-нибудь узнал о ней и Дункане? Элизабет, содрогнувшись, прогнала эту мысль из головы. На веранде появилась леди Гэрриет.