Все книги в кожаных переплетах стояли ровными, аккуратными рядами. Нигде ни пылинки, ни пушинки, и весь хрусталь, все предметы из бронзы, бывшие в комнате, – от графинов до вазы с орехами – так и сверкали. Оконные стекла были такие чистые, что, если бы не рамы и не легкие неровности на стекле, можно было бы подумать, их вовсе нет.

Спрятав метелку и тряпки обратно в ящик, Калем уселся за стол. Он три раза перекладывал стопки бумаг и, сочтя в конце концов, что они достаточно ровные, с облегчением вздохнул и откинулся в кресле. Все было в полном порядке.

Немного погодя дверь с грохотом распахнулась, отлетев к стене с такой силой, что лепные украшения на ней могли запросто сплющиться. Бумаги Калема разлетелись по всему письменному столу.

Эйкен вошел, шагая, как обычно, широко, бесшабашно.

– Все в порядке, – доложил он так, словно укрощать разъяренных женщин было в самом деле не труднее, чем дышать.

Калем лег грудью на стол, раскинув руки, словно баклан крылья; он – ухватился за край стола, прижимая к нему бумаги. Он поднял глаза, очки его сидели на кончике носа. Вид у его младшего брата был такой, будто он только что проделал нечто столь же несложное, как бодрящая прогулка верхом по лугам.

Калем выпрямился, сдвинул очки на переносицу и сгреб бумаги в охапку. Он опять принялся их складывать в ровные, аккуратные стопки, а брат его тем временем снова развалился в любимом кресле, словно ничего и не случилось. Да, для Эйкена, пожалуй, усмирить этих женщин и впрямь не составляло труда.

Но не для Калема. Женщины страшили его. Они с Эйкеном во многом отличались друг от друга, но это несходство никогда не мешало Калему. А вот с женщинами Калем ощущал себя так, точно попадал в другой мир – непонятный, несуразный, бессмысленный.

Женщины были совершенно недоступны его пониманию – вечно они говорили одно, а делали при этом совершенно другое. Калем никогда не знал, чему верить: тому, что они говорят, или тому, что делают... или даже хуже того – тому, что они вовсе не говорят, но хотят, чтобы ты сам догадался и сделал. Они были начисто лишены всякой логики, и стоило ему оказаться в их обществе, как он становился раздражительным и сварливым, совсем как в те минуты, когда Фергюс к нему приставал с разговорами о женитьбе.

Калем закончил уборку и пристально, с неодобрением уставился на грязные сапоги брата.

– Между прочим, у каждой двери есть рожки для сапог.

– Знаю. Мне уже осточертело без конца через них перешагивать. Дурацкая штука, если ты хочешь знать мое мнение.

Эйкен взял грецкий орех из вазы, стоявшей около кресла, и тот хрустнул в его громадной ладони. Он вынул сердцевину, бросив скорлупки на стол и на кресло. Мгновение спустя послышалось цоканье – и конь его рысью вбежал в комнату.

Калем сдался. Он снова сдвинул очки на переносицу и стал решительно раскладывать бумаги на столе. Он делал это до тех пор, пока все они не были сложены ровными стопками в алфавитном порядке. Потом оглянулся на Эйкена; тот сидел весь засыпанный ореховой скорлупой.

– Где женщины?

– На кухне.

– На кухне? С чего это вдруг?

– Место женщины на кухне.

Эйкен с хрустом расколол еще один орех.

– К тому же я сказал им, что ты просто обожаешь пончики и пирог с голубикой.

– Это же ты обожаешь пончики и пирог с голубикой!

Эйкен ухмыльнулся:

– Конечно!

– Я жажду избавиться от этих мегер, а ты посылаешь их печь пироги?

Эйкен пожал плечами, подбросив в воздух очищенный орех, так что тот упал ему прямо в рот.


– Я проголодался. – Он посмотрел на Калема. – Не волнуйся. Они слишком озабочены тем, чтобы произвести на тебя впечатление своей стряпней, для того чтобы гоняться за тобой. К тому же я запер кухонную дверь.

– Где Фергюс?

Эйкен скорлупкой указал на открытую дверь.

Калем взглянул, но в дверях никого не было. Он выждал, пока затихнет хруст орехов и досадный шорох скорлупок, падавших на чистый ковер. Наконец он окликнул:

– Фергюс!

Ни звука.

– Фергюс Мак-Лаклен, я ведь знаю, что ты где-то здесь!

Ни звука.

– Иди сейчас же сюда, старый плут!

– Иду... Иду...

Высокий старик с волосами до плеч, белыми, словно морская пена, появился в проеме двери. Его суровое, изборожденное морщинами от времени и непогоды лицо было хмурым.

– Ты что же, думаешь, я не слышу? Ты же ревешь, как сирена в тумане. Не худо бы тебе было с большим уважением относиться к тем, кто постарше тебя, – вот что, парень!

Старик покосился на жеребца, потом перевел взгляд на Эйкена; тот указывал на Калема. Фергюс стал в позу, уперев в бедра громадные кулаки, и, повернувшись, устремил мрачный взгляд на бюст Роберта Брюса, стоявший на высокой подставке из красного дерева рядом с письменным столом Калема.

– Я вовсе не глухой, не немой и не слепой, как ты думаешь.

– Я здесь, – сказал Калем сухо.

Фергюс опять повернулся, скосив на него глаза. Он ничего не ответил, лишь вздернул подбородок, выставив вперед жидкую бороденку, словно упрямый мул.

– Я ведь предупреждал тебя – чтобы больше никаких жещин!

– Ну да, так и было, парень, именно так.

– Так убери их отсюда, старик.

Фергюс стоял неподвижно, точно врос в землю.

– Я тебе еще раз повторяю – не привози больше женщин на остров. Впрочем, ты больше и не поедешь на побережье.

– Я бы и на этот раз не стал посылать его, – заметил Эйкен.

– Да я и не посылал Фергюса. Я послал Дэвида. Ты что же, думаешь, я уже совсем ничего не соображаю?

Эйкен только пожал плечами и бросил орех своей лошади.

– Если б ты имел хоть каплю соображения, Калем Мак-Лаклен, ты бы уже давным-давно женился. Вот и все, что тебе надо сделать, парень. Только-то и всего...

– О Боже! – еле слышно простонал Эйкен. – Он опять за свое...

Он поудобнее устроился в кресле. Конь положил ему морду на плечо, глядя на Фергюса большими печальными глазами. Калем же просто стоял в ожидании очередной, давно уже навязшей в зубах нотации.

– ... Все старейшины клана, должно быть, уже не раз перевернулись в своих гробах. Печальное время настало для рода Мак-Лакленов. – Фергюс тяжко вздохнул и покачал своей громадной седой головой. – Твой прапрадедушка, вождь клана Мак-Лакленов, погиб на Каллоден-Мур, пролив свою кровь ради освобождения клана, а ты вот стоишь здесь – и у тебя ни жены, ни детей! – Фергюс сердито потряс головой. – Эх! В мире все теперь наперекосяк, не то что прежде.

Калем взглянул на брата; тот шевелил губами, беззвучно повторяя за Фергюсом давно уже знакомые слова.

– ... А твой прадед – он был настоящий герой и все же был вынужден бежать с князем Бони во Францию и жить там в изгнании – да, вынужден. Но думал ли он о себе? Нет, он не думал о себе. Он потратил годы, отыскивая новое пристанище для своего народа. Он переплыл через море, пришел в эти дикие безлюдные места и не успокоился, пока не нашел этот остров.

Фергюс помолчал, потом плавно повел рукой, точно миссионер в грешников.

– Смотри! Оглянись вокруг себя, на этот остров! Твой остров! Он такой же, как был тогда, при шотландцах Бони. Затем этот славный муж отправился обратно в Шотландию и перевез сюда свой погибающий клан. При этом он потерял жену: твоя бабушка – чудная, милая – умерла, не вынеся путешествия. А ты!.. Прошло сто лет, как твой прапрадед, чье имя ты носишь, великий Калем Мак-Лаклен, погиб, отдав свою жизнь за князя на пустошах Каллодена, а ты даже не можешь уважить твоих предков Мак-Лакленов, взяв себе маленькую, миленькую, славную женушку!

Фергюс с отчаянием выдохнул.

К этому времени Эйкен уже тихонько похрапывал; на голове у него покоилась морда его жеребца. Калем пригнулся, упершись руками в стол.

– Отвези... этих женщин... назад, – произнес он, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Раз уж ты сам не хочешь понять, что тебе нужно сделать, – что ж, придется мне позаботиться! – Фергюс высоко поднял голову, скрестив руки на груди и не двигаясь с места. – Тебе нужно жениться, Калем Мак-Лаклен!

– На одной из этих страшных мегер? – вскричал Калем так громко, что Эйкен, вздрогнув, проснулся.

– А чем они плохи?

– Понял, брат? Ни черта Фергюс не смыслит в достоинствах женщин! – заметил Эйкен. – Он даже представить себе не может, чем они плохи.

– Я ничуть не дурнее тебя, Эйкен Мак-Лаклен, и зрение у меня нисколько не хуже! – прорычал Фергюс, обращаясь к бюсту Роберта Брюса.

– Фергюс!

– А? – Фергюс обернулся на голос Калема.

– Одна из этих женщин настолько стара, что годится мне в бабушки.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– М-да, Салли, пожалуй, уже не первой молодости, – признался наконец Фергюс.

Эйкен хмыкнул:

– Там уж и о последней говорить не приходится!

– Ты должен жениться, Калем Мак-Лаклен. Тебе нужно обзавестись семьей. Заиметь детишек. Это будут дети Мак-Лаклен... Посмотри на Эйкена! Твой брат на четыре года моложе тебя, а у него уже есть дети.

– Двое детей, – добавил Эйкен с широкой улыбкой.

Она тут же погасла, стоило только Фергюсу что-то пробормотать насчет очередного письма. Старик, нахмурившись, стал рыться в кармане пиджака.

– Ага, вот оно!

Он протянул Эйкену письмо на плотной веленевой бумаге, всем им уже хорошо знакомой. Они успели получить не менее десятка подобных писем из школы, где учились дети Эйкена.

Фергюс прихлопнул письмо у себя на ладони и бросил на Эйкена убийственный взгляд, говоривший: «Тебе нужно жениться».

– У тебя тоже нет жены, – произнес старик вслух.

Эйкен только пожал плечами:

– Я уже был женат.

– Твои дети должны быть здесь, среди Мак-Лакленов, а не в какой-то никчемной школе, где чужеземцы превращают их в маленьких варваров. Им нужна мать.

– Зачем? Я ведь свою никогда не видел.

Эйкен расколол еще один орех, забросил в рот, потом нахмурился и выплюнул его на ладонь.