Уиллоу вздохнула. Она уехала в город, чтобы не лгать Гидеону, а теперь ей придется солгать отцу.

– У них нет никого, кто мог бы прийти и почтить их память, – уклончиво ответила она.

Девлин сорвал ярко-желтый одуванчик и стал рассматривать его мохнатую головку.

– Да, наверное. У них был только Стивен. Уиллоу опустила глаза:

– Да. Ты был дома? Приехал отец Дафны…

– Я был там, – перебил ее Девлин. – Они разговаривают спокойно, и похоже, Дафна не сдается.

– Хорошо.

– Что вовсе не означает, что Джек Робертс позволит ей остаться здесь. Честно говоря, я не понимаю, почему она этого так хочет. В конце концов, Гидеон женат на тебе, и, похоже, вы неплохо ладите.

Уиллоу отвернулась:

– Мы с Дафной подруги. Именно поэтому она и хочет остаться.

– Значит, она весьма верная подруга. Мало кто из девушек ее возраста отказались бы от той жизни, которую они ведут в Нью-Йорке, чтобы переселиться сюда. Что она собирается делать теперь, когда Стивена больше нет?

От прямоты вопроса Уиллоу непроизвольно стрельнула глазами в лицо отца.

– Что…

– Не надо, Уиллоу. Ты сама рассказала мне о Стивене и Дафне в тот день, когда его убили.

Уиллоу уже забыла об этом.

– Да. Ну…

– Дафне здесь делать нечего. Почему, Бога ради, она хочет остаться? Вирджиния-Сити прекрасный город, но это не Нью-Йорк. Я могу понять, почему ты не хочешь, чтобы она уезжала, но…

Щеки Уиллоу медленно покрывались румянцем. Что будет, если она расскажет отцу всю правду? Он, конечно же, сохранит эту тайну и придумает, как быть с сопутствующими ей проблемами. Но, однако, если он узнает обо всем, это принесет ему большие страдания.

– Я не знаю, почему Дафна хочет остаться здесь, – твердо солгала она, и отец, кажется, поверил.


Гидеон поздно ушел из салуна. В ушах до сих пор громко звенели нотации, которые ему прочел Джек Робертс. И хотя он вполне заслужил эти упреки, все же чувствовал себя обиженным.

Он подошел к лошади и отвязал от коновязи поводья в тот момент, когда к нему подошел Захарий.

– Если бы у меня была такая жена, Гид, – по-дружески сказал он, – меня бы сейчас не было в городе.

Гидеон нахмурился: он был не настроен ругаться с Захарием.

– Но у тебя ведь нет такой жены, как у меня? Захарий тяжело вздохнул и обеими руками обхватил столбик коновязи.

– Почему бы тебе, черт возьми, не вернуться домой, к которому ты привык? Ты еще не достаточно накувыркался в постели Уиллоу Галлахер?

Гидеон почти сел в седло. Теперь же, похолодев, он снова спустился на землю.

– Ее имя Уиллоу Маршалл.

– Может, на бумаге и так. Но она ведь Галлахер до мозга костей, и мы оба это знаем.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Гид, твоя жизнь связана с Нью-Йорком. Какого черта ты покупаешь землю, скот?

– Ты знаешь, – протянул Гидеон, – это любопытная штука, ну, что ты так хочешь, чтобы я вернулся. Я тоже думал о тебе, то есть о том, почему ты до сих пор не уехал.

– Правда? Мне казалось, что ты умнее, братишка.

– Значит, из-за Уиллоу.

Захарий кивнул.

Когда ты придешь в себя и вернешься к заседаниям в Совете компании и своей богатенькой любовнице, чтобы жениться на ней? Разве это не будет так удобно? Ей даже не придется менять фамилию!

Гидеон вздрогнул, пытаясь сохранить спокойствие.

– По-моему, нам надо разобраться с этим раз и навсегда, – ровным голосом сказал он.

Захарий примирительно поднял обе руки:

– О нет. Я не стану драться с тобой, Гид. Я намерен ждать и наблюдать. Скоро ты смотаешься, а я останусь здесь из-за Уиллоу.

Гидеон сжал кулаки, в висках застучала кровь.

– Тебе придется драться, – выдохнул он. – У тебя нет выбора.

Захарий побледнел:

– Гид, а как же твоя репутация в этом городе? Ты должен быть примерным, законопослушным землевладельцем, скотоводом. Что скажут люди, если увидят, что ты устроил уличную ссору?

Гидеон улыбнулся, сбрасывая пиджак.

– Тебе бы уже пора знать, что мне наплевать, что обо мне скажут люди. – Он расстегнул запонки и сунул их в карман пиджака, который повесил на луку седла. Захарий отступил на шаг, когда брат закатал рукава. – Знаешь, Зах, – продолжал он ровным тоном, – я наслушался от тебя всякой чепухи с тех пор, как ты явился сюда. Мне это до черта надоело.

– Гид!

Гидеон подошел к брату, почувствовав жажду крови. Схватив Захария за лацканы безукоризненного пиджака, он прошептал:

– Благодарю тебя, дорогой братец, Уиллоу моя жена, и я люблю ее. Похоже, твоя шуточка аукнулась тебе самому, да?

Глаза Захария округлились, дыхание участилось и сделалось прерывистым.

– Гид, ради Бога…

Гидеон был ослеплен гневом:

– Нет. Бог тут совершенно ни при чем. Я все сделаю сам.

– Погоди! – крикнул Захарий. – Гид…

– Оставь его, Гидеон.

Голос принадлежал мужчине. Каким-то образом он прорвался сквозь туман бешенства, окутавший Гидеона, и подействовал на его сознание, как холодная ладонь. Он вздохнул и отпустил брата, отступив назад.

Застучав каблуками по деревянной мостовой, Захарий мгновенно убежал, растворившись в ночи. Гидеон повернулся к тестю.

– Я хотел пустить ему кровь, – сказал он.

– Знаю, – ответил Девлин.

Гидеона поразило, как постарел Девлин. Он выглядел значительно более худым, чем до смерти Стивена, а в глазах у него появилось какое-то опустошенное, безжизненное выражение.

– С Уиллоу все в порядке?

– Прекрасно, так, по крайней мере, она утверждает, – ответил судья. – Но все же я хотел бы поговорить с тобой. Не возражаешь, если я закажу чего-нибудь выпить?

Гидеон чертовски устал, но он чувствовал, что Девлин скажет что-то важное, может быть, даже жизненно важное.

– Пожалуйста, только не «мочу пантеры», – ответил он.

Немного позже Гидеон забрал Уиллоу из дома судьи и повез домой в своей коляске сквозь освещенную звездами ночь. Чем ближе они подъезжали к ранчо, тем яснее слышалось мычание уставших коров.

Гидеон задумался, размышляя над тем, что сказал ему судья. Девлин видел ее на кладбище, как она клала цветы на могилы Ноя и Рэйли и даже ни разу не взглянула на могилу Стивена. Это обеспокоило Гидеона, как и его тестя.

Однако он не заговорил с Уиллоу об этом. Напротив, он пытался разобраться во всех странностях, не вписывающихся в рамки того, что произошло на прошлой неделе.

Убитые горем, женщины обычно плачут до тех пор, пока не утихнет боль, но, насколько он знал, Уиллоу не проронила ни слезинки со дня, когда привезли ее братьев. Она что-то напевала про себя и играла на пианино, просматривала каталоги семян и уже отметила сорта для цветника и огорода.

Ночью, а точнее говоря, в любое время она готова была заниматься любовью. Этим утром она пошла за ним в амбар и – по-другому никак это и не назовешь – просто добилась с ним того, чего хотела. Она стала на колени на сопревшей соломе, и ему пришлось прислониться к стене стойла, пока она наслаждалась им. От одного воспоминания об этом Гидеона прошиб пот.

Теперь, на сиденье коляски, Гидеону пришлось широко расставить ноги, чтобы устроиться там. Его ощущения были прекрасны, и все же это обеспокоило его по разным соображениям. Прежде всего, Уиллоу возненавидела его, всерьез возненавидела его в тот самый день, когда Венсел Тадд привез в город ее мертвых братьев. Она плюнула в него и назвала Иудой. Гидеону было трудно поверить, что ее чувства переменились так быстро и так радикально.

И кроме того, у нее появилась привычка гулять по ночам. Гидеон сбился со счета, подсчитывая случаи, когда находил ее где-нибудь на улице, босиком, с затравленным взглядом. И всегда, как бы далеко ни уходила она от этой постройки, она утверждала, что была в сарае.

Гидеон пришел к очевидному заключению, которое было весьма печально: поведение Уиллоу было нелогично. Вполне возможно, что, потеряв брата, она теперь теряла рассудок.

Они добрались до ранчо и вместе молча распрягли лошадь. В тот момент, когда они выходили из конюшни, Гидеон вспомнил о подарках, которые купил ей – казалось, это было тысячу лет назад, – и вернулся за ними. В слабо освещенной лишь одной лампой кухне он развернул сверток.

– Что это? – спросила Уиллоу.

Гидеон вздохнул. Он дарил тысячи подарков тысячам женщин, но еще никогда не чувствовал себя подобным образом. Он походил на маленького мальчика, преподносившего почитаемой им богине вещи, которые слепил своими руками.

– Так, купил в городе несколько дней тому назад, – небрежно сказал он.

В полумраке казалось, что пальцы дрожат, когда она развязывала бечевку и снимала хрустящую бумагу. Каждый подарок был завернут отдельно в белую папиросную бумагу, и сначала ей попалась музыкальная шкатулка в виде маленького рояля, которую она с изумлением рассматривала.

– О, Гидеон! – выдохнула Уиллоу, будто он подарил ей полный бесценных изумрудов сундук. Она повернула ключик, и кухня наполнилась тихим звоном колокольчиков.

Гидеон почувствовал свое поражение. Это был подарок Захария, а не его – не он выбрал шкатулку. Ему захотелось броситься к столу и взять еще обернутую бумагой обезьянку, прежде чем она поймет, за какого идиота вышла замуж.

Но было уже поздно; Уиллоу взяла сверток и развернула бумагу. Она издала ликующий возглас, когда увидела маленькую обезьянку с медными тарелочками и в дурацкой шляпе.

– А что она делает? – спросила Уиллоу тоненьким голоском.

У Гидеона слегка, почти незаметно дрожала рука, когда он повернул маленький ключик, спрятанный в густой шерсти игрушки. Обезьянка стала вертеть головой и удивительно громко ударять в тарелки.

Уиллоу взяла в ладони маленькое создание, наблюдая за ним широко открытыми глазами, потом запрокинула голову и засмеялась так громко, что Гидеон совершенно растерялся, не понимая, понравился его подарок или нет.