Правда, она добавила, что при папе об этом упоминать не стоит.

Да уж! Такого я не ожидала. Всегда считала, что мама и отец… по крайней мере… никогда…

Ладно. Проехали.

Но мамуля права. Не всегда отношениям суждена долгая жизнь. Мы с Джеком, очевидно, рано или поздно зашли бы в тупик. И, поняв это, я остыла. Мало того, почти не вспоминаю о нем. И в доказательство скажу, что мое сердце подскочило сегодня всего однажды, когда мне вдруг показалось, что я вижу его в коридоре. А потом я довольно быстро пришла в себя! Ведь сегодня начинается новая жизнь! И сегодня, на танцевальном шоу Лиззи, я наверняка кого-нибудь встречу. Например, высокого, красивого, неотразимого адвоката. Да! И он приедет к офису встречать меня в своем шикарном спортивном автомобиле. А я счастливо спорхну по ступенькам, откидывая волосы и даже не оглядываясь на Джека, в бешенстве стоящего у окна своего кабинета…

Нет. Нет. Не надо Джека. С Джеком все кончено. Нужно только это запомнить. А еще лучше — записать на руке.

24

Танцевальное шоу Лиззи состоится в Блумсбери, в маленьком театрике, окруженном небольшим, усыпанным гравием двориком. Приехав туда, я вижу, что вокруг буквально кишат адвокаты в дорогих костюмах, с мобильниками в руках.

— …клиент не желает принять условия соглашения…

— …внимание статье четыре, запятая, несмотря на…

Никто еще не делает ни малейшей попытки войти в зал, поэтому я направляюсь прямо за кулисы, чтобы отдать Лиззи специально купленные для нее цветы (сначала я собиралась бросить их на сцену после завершении спектакля, но меня угораздило выбрать розы, и теперь я волнуюсь, что шипы порвут ей трико).

Пока я блуждаю по обшарпанным коридорам, из динамиков начинает литься музыка. Мимо спешат люди в обсыпанных блестками костюмах. Мужчина с синими перьями в волосах вытягивает ногу, упирается пальцами в стену и одновременно разговаривает с кем-то в гримерке.

— Пришлось указать этому идиоту, считающему себя обвинителем, что прецедент, установленный в восемьдесят третьем в процессе Миллера против Дэви, означает… — Он неожиданно осекается. — Черт! Я забыл первые па… — Его лицо белеет на глазах. — И вообще ни хрена не помню! Я не шучу! Сначала жете,[43] а дальше что? — Он смотрит на меня, словно ожидая ответа.

— Э… пируэт? — подсказываю я и поскорее бегу прочь, едва не сталкиваясь с девушкой, делающей шпагат. И вдруг в одной из гримерок вижу на табурете Лиззи. Она сильно загримирована, глаза кажутся огромными и сверкающими, а в волосах тоже синие перья.

— О Господи, Лиззи! — восклицаю я, стоя на пороге. — Выглядишь просто чудесно! А как мне нравятся…

— Я не смогу.

— Что?

— Я не выйду на сцену! — кричит она в отчаянии, кутаясь в ситцевый халатик. — Ничего не помню. В голове пустота!

— Все так считают, — уверяю я. — Один тип в коридоре твердил то же самое.

— Нет. Я правда ничего не помню. — Лиззи смотрит на меня как безумная. — Ноги — просто вата! Я даже дышать не могу… — Она вертит в руках кисточку для румян, рассеянно улыбается и кладет ее обратно. — Зачем я вообще согласилась на это? Зачем?

— Ну… ради развлечения?

— Развлечения! — почти визжит Лиззи. — Так ты считаешь это развлечением? Боже! — Ее лицо искажается. Она срывается с места и вламывается в соседнюю дверь, и оттуда до меня доносятся характерные звуки рвоты.

Что-то тут неладно! А я еще думала, что танцы полезны для здоровья!

Снова появляется бледная, дрожащая Лиззи.

— Послушай, что с тобой? — волнуюсь я.

— Не могу, — повторяет она. — Не могу я! — И вдруг, словно что-то решив, выпрямляется и начинает собирать вещи. — Все. Я еду домой. Скажи всем, что я неожиданно заболела, тяжелый приступ…

— Опомнись, Лиззи! — в ужасе прошу я, пытаясь вырвать у нее одежду. — Лиззи, все будет хорошо. Честное слово! Сколько раз тебе приходилось стоять в зале суда и произносить длинные речи перед целой толпой, зная, что, если ошибешься, невинный человек может сесть в тюрьму?

Лиззи смотрит на меня как на сумасшедшую:

— Да, но это пустяки!

— Ну… — Я лихорадочно подыскиваю слова. — Послушай, если сейчас сдрейфишь, будешь жалеть всю жизнь! Станешь вспоминать и мучиться оттого, что позорно струсила!

Лиззи молчит, но я почти вижу, как крутятся шестеренки в ее голове под синими перьями.

— Ты права, — кивает она наконец, роняя одежду на пол. — О'кей. Я пойду на это. Но не хочу, чтобы ты смотрела. Придешь ко мне… потом. Нет, вообще не приходи. Держись отсюда подальше.

— Л-ладно, — нерешительно киваю я. — Если ты так хочешь…

— Нет! — Она круто поворачивается. — Не уходи! Я передумала! Ты мне нужна!

— Ладно, — повторяю я еще более нерешительно, и в тот же миг из динамика на стене несется:

— Внимание! Пятнадцать минут до вашего выхода.

— Я пойду. Тебе еще нужно разогреться! — Я направляюсь к двери.

— Эмма! — Лиззи хватает меня за руку и пристально смотрит в глаза. Холодные пальцы больно впиваются в кожу. — Эмма, если я когда-нибудь задумаю еще раз выкинуть что-то в этом роде, свяжи меня и никуда не пускай. Что бы я ни говорила. Поклянись остановить меня.

— Клянусь, — поспешно отвечаю я. — Клянусь!


Черт бы все это побрал! В жизни не видела Лиззи в таком состоянии.

Бреду обратно во двор, где с каждой минутой становится все больше и больше нарядных, празднично настроенных людей. У меня самой нервы натянуты. По-моему, Лиззи стоять на ногах не способна, а не то что танцевать. Господи, пожалуйста, не дай ей провалиться! Пожалуйста!

Но перед глазами возникает жуткая картина: Лиззи стоит на сцене, как испуганный кролик, начисто забыв все па. А публика выжидающе смотрит на нее. От ужаса у меня в животе все переворачивается.

Нет, я этого не допущу. Если что-то пойдет не так, я их отвлеку. Разыграю сердечный приступ. Именно. Рухну на пол, начну задыхаться, все повернутся ко мне, но представление не прервется и вообще ничего такого не произойдет, ведь мы британцы. А к тому времени, когда все забудут обо мне, Лиззи снова вспомнит свои па.

А если меня спешно повезут в больницу, буду стонать: «О, какие страшные боли в груди!» И никто не сможет уличить меня во лжи!

Если же врачи подключат какие-нибудь хитрые приборы и обвинят меня в притворстве, я просто скажу…

— Эмма.

— Что? — рассеянно откликаюсь я, и мое сердце в самом деле будто останавливается.

Джек. Стоит всего в нескольких шагах. Одетый в привычные джинсы и джемпер, он разительно выделяется из толпы адвокатов в строгих костюмах. Когда наши глаза встречаются, в груди отдаются болью прежние обиды.

«Не реагируй! — приказываю я себе. — Все кончено. Новая жизнь».

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я с видом «мне-нисколько-не-интересно».

Пусть понимает: мне он безразличен!

— Нашел приглашение у тебя на столе. — Не отводя от меня глаз, Джек помахивает листочком бумаги. — Эмма, мне очень нужно поговорить с тобой.

Я почему-то оскорбляюсь. Что он себе воображает? Думает, стоит ему появиться, как я сразу брошу все, чтобы поговорить с ним? А если я занята? Или вообще забыла о нем? Об этом он подумал?

— Собственно… я здесь не одна, — отвечаю я вежливо и даже немного снисходительно.

— В самом деле?

— Да. Так что… — Я повожу плечами, ожидая, пока Джек отойдет. Но он не уходит.

— С кем? — интересуется он.

О черт, ответ в моем сценарии не предусмотрен. И что теперь?

— Э… с ним, — нахожусь я наконец, указывая на высокого типа в крахмальной рубашке, стоящего в углу двора, спиной к нам. — Пожалуй, мне пора.

И с высоко поднятой головой шествую к типу в крахмальной рубашке. Сейчас быстренько спрошу у него, который час, и попытаюсь завязать разговор. Может, Джек и уберется. (Наверное, мне стоит раз-другой весело рассмеяться, чтобы показать, как прекрасно мы проводим время.)

Но тут тип в крахмальной рубашке поворачивается и подносит к уху мобильник.

— Привет, — бодро начинаю я, но негодяй не слышит меня. Смотрит пустыми глазами и, не переставая кричать в трубку, растворяется в толпе, оставив меня одну в углу.

Дерьмо!

По-моему, проходит не одна минута, а целая вечность, прежде чем я набираюсь храбрости оглянуться. Джек не тронулся с места. И по-прежнему наблюдает за мной.

Я отвечаю злобным взглядом, сгорая от смущения. Если он сейчас посмеется надо мной…

Но Джек не смеется.

— Эмма… — повторяет он, подходя ближе. — Знаешь… я все время думал о том, что ты сказала. Мне следовало быть с тобой откровенным. Нельзя было так замыкаться.

Но меня все еще жжет оскорбленная гордость.

Значит, теперь ему захотелось быть откровенным? А если уже слишком поздно? Может, он больше меня не интересует!

— Ты вовсе не обязан ничем со мной делиться. Твои дела — только твои дела, Джек, — отвечаю я с холодной улыбкой. — Они не имеют никакого отношения ко мне. Скорее всего я ничего бы в них и не поняла, особенно если учесть, что все так сложно, а я полная тупица…

С этими словами я отворачиваюсь и ухожу. Под каблуками противно шуршит гравий.

— Но я должен тебе объяснить! — догоняет меня бесстрастный голос Джека.

— Ничего ты мне не должен! — бросаю я, решительно вскинув подбородок. — Все кончено, Джек! И мы по крайней мере могли бы вести себя как… ай! Пусти!

Джек успел схватить меня за руку и тянет к себе.

— Я пришел сюда по одной причине, — мрачно говорит он. — Рассказать, зачем я тогда летал в Шотландию.

Удар оказался так силен, что я не в силах скрыть потрясение.

— Мне совершенно безразлично, что ты делал в Шотландии, — с трудом произношу я и, вырвав руку, принимаюсь пробиваться сквозь толпу размахивающих мобильниками адвокатов.