— То, что я тебе подсказываю, когда-то кто-то подсказал мне. Это приходит только с опытом и ни от таланта твоего, будь он хоть на грани гениальности, ни тем более от образования не зависит.

Вообще Ирина оказалась хорошей, нормальной девкой. В душу с расспросами не лезла, но почему-то чувствовалось, что положиться на нее можно. Они даже как-то пьянствовали вдвоем, закрывшись в Полином номере, и Завацкая рассказала, что тоже была замужем, развелась и потом очень пожалела об этом.

— Все познается в сравнении! — горько усмехалась она, добывая из банки оливки. — Как же я была уверена раньше, что хуже моего Завацкого просто быть не может! И вредный-то он, и ревнивый, и по дому мне не помогает. Все ему ведро с мусором припоминала, которое по неделе могло под раковиной стоять, пока сверху целая пирамида не вырастет… А посмотрела поближе на тех мужиков, что за мной, еще замужней, ухаживали, так Боже ж мой! Женька хоть порядочный был, честный, и характер у него, что ни говори, мужской, без всякой там дамско-интриганской слизи… И не любил меня никто больше, чем он…

Она курила, нервно затягиваясь, и на впалых щеках ее проступали болезненные красные пятна. А Поля думала о том, что Ирина сказала: «Я тоже была замужем». «Тоже была»… Ненамеренно, но жестоко подчеркивая, что и у нее, Поли, все в прошлом.

— А вы не пробовали с Женей начать все с начала? — спросила она, когда Ирина затушила в пепельнице очередной окурок.

— Нет. Сначала я сама не хотела, а потом у него другая баба появилась. Быстренько моего Женечку к рукам прибрала. Даже кота в доме завела. Черного! Хранителя, так сказать, домашнего очага… Я, кстати, кошек терпеть не могу. В особенности черных…

— А я лебедей, — Поля усмехнулась. — Черные лебеди приносят мне несчастье. Стоит о них вспомнить, тут же обязательно что-нибудь произойдет. Просто мистика какая-то… И в Москве, и здесь…

— Здесь-то ты их где нашла?

— А гондолы местные с изогнутой «шеей» и ма-аленькой такой головкой? Чем не лебеди?

Ирина улыбнулась каким-то своим мыслям и покачала головой.

— Ты особенно в черную меланхолию не впадай, — откинувшись на спинку кресла, она побарабанила пальцами обеих рук по подлокотникам, — а то уже и гондолы, видите ли, — к несчастью, и жизнь немила. Что, в конце концов, такого страшного произошло? Ну добавил Стеффери к твоему личному обаянию мировой известности! Так радоваться же надо, а не дуться на весь свет. Не хандри, Полька, не хандри…

Но почему-то не хандрить, как Поля ни убеждала себя, что в самом деле не произошло ничего страшного, у нее не получалось. Да и окружающая обстановка располагала, скорее, к светлой тоске, чем к безудержному веселью. И дух ушедшего Мастроянни витал над Лидо, отражаясь высокой грустью в бесчисленных портретах, и фильмы, заслужившие в этот раз призы, почему-то говорили о любви и смерти. Как ни странно, в трех-четырех из них, начиная с японского «Фейерверка», получившего «Золотого льва», и заканчивая «Крыльями голубки» с божественной Хеленой Боннем Картер, герои медленно умирали от лейкемии.

Алек стал героем дня еще однажды, когда показывали «Семь шагов» с его участием, но до самого закрытия фестиваля Поля с ним больше не виделась. Да она и не хотела его видеть и, укладывая вещи в кожаный чемодан, мысленно благодарила Бога, небеса, провидение за то, что все закончилось именно так, без лишних эксцессов. В общем-то, еще ничего не закончилось, еще трепетали на ветру фестивальные афиши, еще сновали повсюду со своими кино- и телекамерами коллеги по цеху, еще вопили в экстазе местные байкеры-кислотники на просмотре в «Палагалилео» «Заводного апельсина» Стенли Кубрика, но она уже думала о Москве, представляя, как совсем скоро сойдет с трапа самолета на бетонную полосу Шереметьево…

В дверь постучали, когда Поля укладывала платье с американской проймой — то самое, которое надевала в первый вечер в казино. Она, не поворачиваясь, громко крикнула через плечо: «Ирина, заходи! Открыто!» Но на пороге стоял Алек. Поля почувствовала это спиной, затылком. Почувствовала звенящую тяжесть паузы и его сдерживаемое дыхание.

— Зачем ты пришел? — спокойно поинтересовалась она, отодвигая чемодан и присаживаясь на край кровати.

— Я пришел просить у тебя прощения, — глухо произнес он, прикрывая за собой дверь.

Она со злой иронией и неприязнью подумала о том, что попросить прощения вполне можно и с порога, вовсе не обязательно для этого проходить в номер, особенно когда хозяйка не приглашает, и основательно устраиваться в кресле. Но вслух ничего не произнесла.

Стеффери, между тем, закинул ногу на ногу, одернул светлую брючину и достал из кармана жемчужно-серого пиджака пачку сигарет.

— У меня в номере не курят, — все с той же холодной неприязнью проговорила Поля, сдув со лба челку.

— Извини, не буду, — Алек на секунду замялся. — Только не надо, пожалуйста, заранее настраиваться на агрессию. Я ведь в самом деле пришел просто просить прощения, и больше ничего… Сегодня, вообще-то, опять фуршет по поводу закрытия фестиваля, но туда я тебя пригласить не решился и, знаешь, что подумал?..

Ей почему-то было абсолютно неинтересно, что там подумал Стеффери, но нарочитая пауза затягивалась, и пришлось со светским любопытством приподнять брови.

— Я подумал, что мы можем с тобой сбежать ото всех. От тусовки, от журналистов… Уедем куда-нибудь далеко на берег моря, туда, где уже нет цивилизованных пляжей, шезлонгов этих ужасных, спустимся к воде… Здесь есть одно чудесное место! Море там настоящее, живое, кругом холмы, виноградники, а вдалеке — белоснежная вилла с мраморными колоннами…

— Знаешь, мне вполне хватило занимательной экскурсии по старой Венеции, твои таланты гида я уже оценила. Так что, если хочешь что-то сказать, говори здесь и сейчас.

Алек покачал головой так, будто этого и ожидал, и отвернулся к окну.

— Полин, — произнес он, не поворачивая головы, — я действительно хочу, чтобы ты меня простила. Если бы еще месяц назад кто-нибудь напророчил мне, что я буду вот так разговаривать с женщиной, я бы не поверил. Но жизнь иногда преподносит странные сюрпризы… Тогда, на фуршете, ты ведь была права, когда сказала, что я тебе мщу. Это ведь и в самом деле было так, я просто не хотел себе признаться. Просто мне всегда все доставалось слишком легко, без стараний и боли… А теперь больно, очень больно, когда я думаю о том, что завтра ты улетишь и мы больше никогда не увидимся…

На щеках его играли желваки, и Поля вдруг подумала о том, что повернулся в профиль он специально, чтобы были лучше видны эти внешние проявления «душевных мук». Она с трудом сдержала усмешку, тронувшую уголки губ.

— Ты так ничего мне и не ответишь? — Алек перевел взгляд на шнурки собственных туфель.

— Почему же ничего? — Поля пожала плечами. — Если тебе так важно мое прощение, считай, что я тебя простила… Есть еще просьбы, пожелания?

— Да. Поцеловать тебя. Просто поцеловать…

— Нет, — она скрестила руки на груди и решительно помотала головой.

Он согласно кивнул и поднялся из кресла, как-то очень по-российски хлопнув себя по коленям. Поля проводила взглядом его прямую спину с широко развернутыми плечами. Уже у самой двери Алек обернулся.

— Я люблю тебя, — сказал он просто и вышел из номера. А она замерла, пораженная и удивленная глубоким яростным огнем, всего лишь на секунду блеснувшим в его глазах.

Но тем не менее надо было собираться. Платье с американской проймой, висящее на спинке кресла, недвусмысленно напоминало об этом. Поля со вздохом встала и снова откинула крышку чемодана…

* * *

— Компьютер надо покупать! — проворчала мама, стряхнув капли воды с последней суповой тарелки и поставив ее в сушку для посуды. — И зрение себе портишь, и бумажки твои бесконечные по всему дому валяются…

— От компьютера зрение портится еще больше, — Поля решительно вычеркнула из текста последний абзац. — И потом, где взять деньги?

— А эти маленькие, переносные, как их… «нубуки»? Тоже дорого стоят?

— Мам, «нубук» — это сорт кожи, — Поля опустила голову, чтобы спрятать улыбку. — А стоят маленькие примерно столько же, сколько нормальные, если не больше.

— Но тебе же вроде обещали за эту твою программу хорошо заплатить?

— Сначала нужно программу сделать, а потом уже покупки планировать.

— Какие все умные кругом стали, жизни учат! — мама саркастически усмехнулась. — А вот посуду за собой вымыть умных нет! Все мама! И приготовь — мама, и накорми — мама, и со стола убери — тоже мама!

— Ну, мам, не сердись, а?.. Хочешь, я сегодня ужин приготовлю? Какой-нибудь грандиозно-экзотический! А то, правда, что-то совсем мышей ловить перестала. Просто с работой этой сумасшедшей…

— Но тебе ведь нравится?

— Да, нравится! — Поля блаженно потянулась, хрустнув суставами, и прикрыла глаза…


…Сказать, что ей просто нравилась новая работа, значило ничего не сказать. Это была воплощенная мечта, то, на что она всерьез никогда и не рассчитывала. Да она вообще ни на что особенное не рассчитывала, когда вместе с Ириной отдавала отснятые и доработанные материалы на просмотр администрации телеканала. Но, как ни странно, ее вызвали по телефону уже на следующий день.

— Тебя хочет видеть Добрынина, — сообщил Володька, как только Поля поднялась на второй этаж офиса. — Материалы уже просмотрены, но никто ничего пока не говорит.

— Ну а хоть выражение лица-то у начальства какое? Одобрительное?

— Да кто ж его знает, — Володька пожал плечами. — У Натальи по глазам сроду ничего не прочитаешь, а Лаварева я еще не видел. Может, его и вовсе сегодня на работе нет.

— Ладно, пожелай мне ни пуха ни пера, — вздохнула Поля и постучала в дверь кабинета Добрыниной.

Наталья Валерьевна сидела за столом и просматривала какие-то листочки, соединенные огромной канцелярской скрепкой. На ней был шерстяной, по погоде, костюм модного дымчато-серого цвета и легкий газовый шарфик. Поля деликатно кашлянула, пытаясь обратить на себя внимание. Добрынина подняла глаза от бумаг.