— Ну и где же ты?! — откликнулась как-то прохожая мимо старушка с повадками ведьмы. — Не виии-жууу! Где?!

Бомж Илья Леонидович лег в камыш и стал ждать, что будет дальше.

— И нет никого?! Чего звал-то-о-о?! — бормотала про себя эта охочая до приключений старая мегера.

— А что? Вот захочу и найду себе Дарь Иванну, — просушивая выстиранные джинсы и теплый пиджак, грозно помечтал Илья Леонидович и начал дремать.

Бомж жил здесь в детстве, а квартиру потерял в Москве. Детствоааааа…

Детство!

Он знал этот подъезд, как вы знаете свой, всех жильцов поименно, угадывая остатки былого гламура, хотя бы в той колченогой старухе с ридикюлем, который она волочит по земле.

Он радовался, что никто не узнает его. Был душевно рад.

Ведь бомжи и привидения — одного поля ягоды. Так считают многие, отворачиваясь от чужой изнанки и немытости. Зря. Может это тот или та, кого ты потерял когда-то и ждал, и вот он пришел, а ты не узнал его, а это он — тот же человек, он смотрит, а ты не видишь.

* * *

— Жоско тут, — выбираясь поутру из будки, как краб из-под камня, разминал затекшие косточки и тянул ими к солнцу Илья Леонидович.

— А ты перину купи, — высунув нос из окна, советовала интеллигентному бомжу бывшая торговая работница Кузькина.

— Мать, — обычно звал ее Илья Леонидович.

— Я тебе не мать, твою мать! — ругалась в форточку бывшая работник прилавка Кузькина Ирина Касымовна.

— Тогда — сестра, — благодушно поправлялся Илья Леонидович.

— Ах, ты-ы-ы! — пряталась в кухонную сень возмущенная ласковым словом баба Ира. — Я тебе не ровня! Штаны подбери!

— Где? — в поисках дармовых штанов вглядывался Илья Леонидович.

Но было утро, штанов, или еще какой целой одежды в пределах видимости не валялось, и надо было пытаться жить дальше. Ведь раз тебя родили на свет, нужно обязательно жить и не спрашивать — зачем именно здесь и для какого рожна собственно?!! течет именно ваша жизнь, и какой-нибудь человек застывает в изумлении — зачем он жив? для кого? Ведь никто его не любит и сам он тоже никого.

В детстве любили очень недолго, совсем чуть-чуть, но так сильно, что помнится до сих пор.

Ну, как дедушка Николай первый пупырчатый огурчик размером с мизинец сорвал с грядки и положил тебе в рот. Горько-сладкий огурчик.

«Мальчик мой, — сказал дедушка Николай. — Мальчик золотой мой».

И пошел на ночь глядя, обходить дом и сад, и тихо крестить стороны света, чтобы никто-никто-никто в темную ночь не смог войти через воздушные кресты дедушкиных молитв.

Бомж носил редкую по красоте фамилию — Брежнев Илья Леонидович. Но на своего однофамильца похож был разве только дикцией. И то не ради лавров пародиста, а по лишению зубов в тот незапамятный день, который помнил сам и рассказывал друзьям: как выселяли его из квартиры за неуплату «света с газом»…

— Ну, да-а?

— А я не нанимался правду говорить, — в чем-то был прав Илья Леонидович, произнося эту фразу.

— Брехло!

— Бобик брешет, — доставал алюминиевый портсигар из штанов Илья Леонидович и закуривал, делал восьмую затяжку и, скажу я вам, был человеком. Иной бомж почестней будет иного банкира, не говоря уж о всяких там…

Илья Леонидович, да будет вам известно, имел очень маленькие полузажмуренные глазки, лысую макушку, весьма пушистую по бокам и затылку, узкие плечи и некоторую согнутость в хребте по причине последних неприветливых для него лет, когда спать приходилось не там, где хочется, а откуда не гонят.

— Бомжи — люди, — отходя ко сну и покушав, чего нашел, бурчал свободный во всех отношениях Илья.


Лабрадор почесал за ухом и решил, что про всех жильцов второго подъезда писать — никаких лап не хватит, вот еще про Ниночку Ивановну напишет, женщина уж очень хорошая, и про педофила с геронтофилом, а про остальных узнаете по ходу разворота событий, сцен и прочей мелодраматической сущности этого романа.

НИНА ИВАНОВНА

«Это было столько раз!

Кто-то скребся. Или — нет, я не слышала ничего, но пугалась! Замирая и вооружившись тесаком, шла проверять!

И всегда входная дверь оказывалась открытой… отжатой… сломанной…

И — никого.

Я трясущимися руками закрывала ее и вспоминала:

— Может, я забыла запереть? Может, я?! Сама? Сумки там мешали.

Но — не могла. При моем-то страхе, при том, какой я педантичный псих по запиранию собственных замков.

Может — бомж? Бывший муж? Или сосед, от которого за километр несло кислятиной?»

Октябрик спал, накрывшись двумя одеялами, и шумно фыркал во сне.

Нина Ивановна кое-как прикрыла отжатую дверь, выглянула на лестницу, потрогала эмалевый номер своей квартиры «56», он держался крепко на эпоксидке, и не решилась до утра спать, слушая шаги… Уже утром спустилась и дошла до ЖЭУ. Слесарь Чигиринский выслушал ее и медленно соображая, успокоил:

— Иди, замок покупай, купишь — доложишь, за 1000 не бери, бери за 900. После обеда поставлю. 100 долларов в час. Согласна?

— За что? — начала смеяться Нина Ивановна.

— За вредность, — поднял одно веко слесарь. И опустил.

— За чью?

— Много говоришь… — заскучал слесарь. — А сколько у тебя есть?

— Сто рублей, — продолжала нервно хихикать Нина Ивановна.

Чигиринский, молча взглянул на Сидорову и стал усиленно думать:

— Ладно, иди, замок покупай, будешь мне должна…

«В кого я превратилась?» — отходя от подвала в котором царствовал Генрих Чигиринский, легко подумала Нина Ивановна и, стуча каблуками, пошла к рынку покупать новый замок.

СИДОРОВЫ плюс ГИЛЬЗАБИ

В каждом городе, селе, деревне есть семьи, в которых, кажется, счастье находит свой дом. Они красивы. Им везет. Молодые — прекрасны, старики не ходят согбенной тенью, медленно дыша от пенсии к пенсии. Они живут, а не выживают, как большинство россиян.

В Полежаевске таких семей, может быть, сто… Я не буду перечислять эти семьи с первой по девяносто девятую, если позволите. Спаси вас Бог. Я расскажу только про одну, максимум две.


Сидоровы еще с незапамятных времен, какими назову сталинские, служили в городских структурах власти. В райцентре в те годы такими структурами были горком с исполкомом и карательные органы — милиция, суд и прокуратура.

Не буду вдаваться в очень дремучие подробности, но Нина Ивановна как раз и была внучкой и дочкой Сидоровых — местной знати советского розлива. У Ниночки Ивановны был брат на шесть лет моложе ее, и в то время, когда я отстукиваю этот рассказ (лабрадор откинулся в кресле и помахал затекшей лапой), — брату Ниночки было 30 лет. Ровно.

УРОД

У Нины Ивановны с братом было счастливое детство. Обычные воспоминания — жара, земляничный луг, островерхая дача в пойме глубокой реки и еще — солнце, дикий мороз, дорога и холод от земли, Ниночку везут на санках, и она засыпает…

До сих пор квартира Нины Ивановны выглядела еще очень красивой, хотя запах бедности уже витал где-то на уровне ног и даже глаз. Крупные серые цвета на шершавых французских обоях. Комнаты — серая, желтая и фиолетовая… Тишина, только треск из комнаты Октябрика. Мальчик что-то ломает.

Это было разорение одной отдельно взятой семьи. И необратимость его в глазах равнодушных или сгорающих от любопытства соседей, еще до сих пор пугала, как хвост чудовищной кометы, летящий из глубин космоса прямо к земле.


История банальна.

Отец Нины Ивановны, когда дети выросли — красиво ушел из семьи. Уехал в Москву, оставив, все, что нажил — квартиру на шестом этаже, дом в пойме и даже «Морган», который ко времени этого рассказа уже сгнил. Еще были живы дед с бабкой, и в их квартире на первом этаже благоухали запахи кофе и имбиря. Мама Нины Ивановны, в отличие от многих брошенных женщин, не наложила на себя рук и не начала пить, продавая по дешевке богемский хрусталь и шифоновые занавески.

Нет. Рано поседевшая, с нежным румянцем, подтянутая, как все не очень счастливые бабы, толстеют-то, как известно от покоя и наличия мужа, она с молодецкой энергией, тряхнув красивой стрижкой, бросилась выдавать дочку замуж, чтобы насладиться воспитанием внуков, и одновременно тянула изо всех сил вялого Антошку на золотую медаль.

Ниночке было тогда 20 лет, она заканчивала институт, мама работала городским нотариусом, и за ней ухаживал ее непосредственный начальник. Отец в Москве тоже вроде женился и процветал. Эти подробности уже стерлись из памяти за давностью лет.

Обычно в семьях с достатком родители исподволь знакомят своих чад с чадами своего круга. Так заведено.

Интересы, схожий быт, традиционный взгляд на людей пожиже, как на быдло. Нет, конечно, об этом почти не говорят, но именно «почти». Говорят!! Поверьте старой бабке. (Лабрадор задумался, вправе ли он сравнивать себя, то есть собаку со старой бабкой, решил, что — вполне и застучал по клавиатуре с удвоенной энергией).

Как-то так выходит, нет, скорее получается, но в известных и обеспеченных семьях, неважно Москва это или таежный райцентр, вырастает — урод.

Нет, наружность-то у «урода» очень даже привлекательная: высок, хорош, как бог, остроумен, смешлив, образован, но…

Жесток, циничен, хитер, ловок до того, что пока не погубит половину городка, никто и ухом не ведет, что он — злодей. Полудюжина человек за его «дела» в колониях сроки отбывает, но — никого это не волнует (кроме, конечно, их родителей и невест).

И даже когда через 7 лет и 3 года, весь калейдоскоп его преступлений, наконец, складывается в остросюжетный триллер, то… никого из колоний не выпустят. Сажают-то легко, а вот выпустить — выходит, дураки были, что посадили, а у нас дураков, как известно днем с огнем не сыщешь. Туда — да, а оттуда — нет. Тем более, кто-то уже умер, кому-то осталось всего год досидеть, а двое так озлобились, будучи посажены почти безвинными, что выйдут теперь самыми натуральными упырями. Нет, пусть уж лучше там пока побудут, посидят, подумают…