Октябрь вошел в новую фазу. Люди быстро приспособились к осени. Привыкли к сезону, научились жить в холодную пору. Началась новая жизнь, осенняя, прохладная. И в ней можно отыскать радости, забраться в горести, подружиться с бедой. Я выбрала первый вариант. У меня не было обиды. Я прогнала беду. Но я знала, что Горов не простит меня. Никогда. Мне нужно понемногу привыкнуть к новому состоянию, как люди привыкают к осени. Я еще научусь жить без любви. Живут же люди без нее и не умирают.

И вдруг память пригнала воспоминание. Нет, не воображение, память, и пригнала, как водится, не ко времени, воспоминание погрузило меня в прошлое, всего лишь на мгновение. И я содрогнулась от неотвратимости утраченного, неужели все прошло? Любовь сорвало ветром, мимолетом, походя, и она улетела, как осенний листок, упала в грязь, в низменность, в житейское болото.

Однажды в дверь забарабанили. Оглушительно загрохотали. Даже в голове зашумело. Сон испарился. Я проснулась. Испугалась. Дверная ручка вращалась в такт люстре, обе будто слились в едином ритме. Они плясали. Что-то знакомое, латино, мой любимый танец. Я нагишом выскочила в коридор, резко рванула на себя дверь. И обомлела. На пороге стоял Горов. Марк изумленно воззрился на меня. А я на него. Круглые от страха глаза. Обнаженная, полусонная, уже не девушка, но еще не женщина. И никакой умудренности. Горов схватил меня в охапку. Прижал к себе и что-то горячо зашептал. Я ничего не слышала. Оглохла, ослепла от счастья.

Есть любовь. Она живет во мне, всегда со мной, постоянно рядом. Любовь врывается внезапно, когда перестаешь ждать и когда ожидание незаметно переходит в страдание.

Я прислушалась к шепоту. Ничего не понимаю. Не слышу. Не различаю звуков. Тихие слова звучали нежно и страстно.

– Давным-давно на земле существовали странные люди. Их звали андрогины. Это были очень сильные и цельные существа, ведь они состояли из двух людей. У них было по четыре руки, четыре ноги, у каждого по две пары ушей, два лица, два носа и так далее. Передвигались по земле эти люди весьма своеобразно, они разбегались, воздевали вверх четыре руки и перекатывались колесом, развивая огромную скорость. И до того осмелели, что решились вознестись на небо, чтобы одолеть богов, помериться с ними силами и занять высшее место на небесной лестнице. И тогда Зевс рассвирепел. Он долго думал и, наконец, придумал, как выйти из создавшегося положения. Зевс решил разрезать андрогинов пополам. Он резал этих людей, как режут вареные яйца конским волосом, разлагал буйных подчиненных на две половинки. Аполлон поворачивал лица назад, чтобы андрогины могли видеть свой позор, стягивал кожу в месте разреза и завязывал узлом. В этом месте у человека находится пупок. Cкладки у пупка остались для назидания бывшим андрогинам, чтобы они всегда помнили о своем прошлом. Но Зевс просчитался. Разрезанные люди метались, искали свои половины, сплетались намертво и умирали, пытаясь воссоединиться заново. Они ничего не хотели делать порознь. Не могли жить, думать, искать пищу, совокупляться. Единственной целью изувеченных существ было обретение прежнего положения. Они хотели вновь стать цельными и сильными. Тогда Зевс заставил Аполлона повернуть половые органы в ту сторону, где находилось теперь лицо. И вновь разрезанные устремились друг к другу. Они сплетались, пытаясь слиться воедино, совокуплялись, порождая нового человека. Потом привыкли, но у людей осталось одно неизменное желание – во что бы то ни стало обрести вторую половину. Но не всем и не всегда удается отыскать потерянную часть. Она где-то бродит, неприютная и неприкаянная, несчастная и страдающая. Я больше никогда тебя не оставлю. Никуда не отпущу. Никому не отдам. Где твоя одежда, почему ты голая?

– Я уже спала, и мне приснился мой красивый сон, а ты разбудил меня, – сказала я, сползая вниз, вниз, вниз.

Я не верила в реальность происходящего. Не верила, и все тут. Это сказка. Дивная сказка. Я сплю. Четвертая фаза сна. И мне снится Марк Горов. Небритый, похудевший, почерневший. Под глазами темные круги. У него бессонница. Горов устал с дороги. Прорвался в мою квартиру сквозь замковые заслоны и препятствия. Рыцарь, король, воин. Солдат.

– Пойдем, Анастасия, – сказал Горов и закутал меня в свой плащ.

Уютно пахнуло родным телом, как будто это не он, а я вернулась домой из долгих странствий.

– А куда мы пойдем? – спросила я, ослабевая в надежных объятиях.

Мне захотелось на руки. Как в детстве. Все мы дети, в сущности. Никогда не вырастаем окончательно.

– Мы пойдем к нам, в нашу жизнь, в наше будущее, – ответил Горов.

И я поверила ему. Он тоже настрадался, намучился, изболелся в разлуке. Худой, изможденный какой-то, небритый.

– А там будет хорошо, спокойно? – спросила я, плавая в безвоздушном пространстве. Комната исчезла. Ничего не было. Только мы вдвоем.

– Не знаю, – сказал Горов и вздохнул.

Не знает, а приглашает. И правильно делает. Вдвоем веселее. Вдвоем не страшно.

– Настя, со мной не будет покоя, это я точно знаю, – произнес Марк Горов.

Он вдруг почему-то встревожился. Но мне не было страшно. Ведь вдвоем всегда веселее.

– Ну и что, я все равно согласна, – сказала я, вытирая нечаянную слезинку.

Я не плакала. Не горевала об утраченной свободе. Моя мечта исполнилась. Я дождалась. Вынесла муки ожидания. Моя любовь нашла меня.

– А почему ты выбрал именно меня? – спросила я.

– Ты родная мне, телом и душой, даже мыслями родная, мы с тобой одной крови, я это сразу понял, с первой минуты, сначала я потерял тебя, и хотел тебя искать повсюду, и нашел бы, несмотря ни на что, – сказал Марк Горов.

А я больше ни о чем не спрашивала. Он мне тоже родной, я это поняла с первого взгляда. Еще тогда, во дворе, у мусорных баков. Родной телом и душой. И мыслями. У нас все одинаковое. Это было наше второе свидание. Он приехал ко мне из аэропорта. Усталый, измученный. Любимый. После этого я не видела Горова. Опять ждала его, выглядывая в окно, вдруг по асфальту прошелестит знакомый звук родных шин. Ждала, когда закончится вечная разлука.

А потом случилось то, что случилось. Видимо, о продлении срока давности нашей разлуки поступило распоряжение свыше, из самой небесной канцелярии. Неужели мы ошиблись в нашем родстве, в нашей кровности?


Я шла по Литейному проспекту. Возле меня останавливались машины, их владельцы предлагали проехаться, промчаться в даль светлую, некоторые предлагали руку и сердце, многие выпивку, секс, баню, сауну и другие непристойные развлечения. Я отмахивалась от многочисленных предложений. Мне теперь не до праздников. Я стану строить карьеру. Выброшу глупые изношенные мысли на помойку. Повзрослею, обрасту делами и связями. И рано или поздно меня изберут председателем правления. На совете директоров колеблющиеся руки взовьются вверх, они не останутся лежать на поверхности стола, неподвижные и омертвевшие, поверженные в прах моим раздавленным воображением.

Из столицы неожиданно прискакала Наташка Вавилова. Нагрянула в гости. Прелестная, незнакомая, чужая. Вся из себя столичная штучка. Давно не виделись. Я уже отвыкла от подруги.

– Наташка, ты такая стала, такая, просто прелесть! – восхищенно выдохнула я, поворачивая подругу вокруг оси.

А Наташка кружилась передо мной.

– Ой, это еще что, я ведь только что с дороги, в самолете укачало, меня ведь муж поездом не отпускает, боится, что мужчины приставать начнут, – изо всех сил чванилась милая Вавилова.

– Наташка, ну как там в столице, круто? – спросила я, трогая Вавилову за талию.

Не пополнела любимая подруга, ни на сантиметр не прибавила, наоборот, талия у Вавиловой стала узкой и тугой, как мой бедовый плакат.

– Ой, круто, так круто в Москве, что вы здесь в Питере ничего не понимаете, совсем отстали от жизни, – закручинилась Наташка.

– Ну и ладно, не всем же звезды с неба хватать, кому-то и в провинциях жить надо, – резюмировала я и потащила Наташку на кухню.

После маминых наездов на квартиру в качестве контролирующего органа моя холостяцкая жизнь заметно наладилась. В кухне уютно расположились разнообразные кастрюльки со щами, сковороды с котлетами, салатницы, компотницы, джемы, конфитюры, пирожки, печенье. Все продукты исключительно диетические, с витаминами и протеинами.

– А как ты, Настя, как живешь, о чем думаешь? – спросила Наташка.

У меня сразу пропал аппетит. Простые слова, а за душу цепляют. Тем и ценны старые подруги, только они могут вот так запросто сказать: «Чем живешь, моя дорогая подруга, о чем думаешь?»

Да разве за один вечер расскажешь. Тут такого наворочала. В целую книгу не втиснуть.

– Ой, Наташка, хорошо, что ты приехала, мне ведь даже поделиться не с кем. Мама меня не понимает, она считает меня маленькой и несмышленой, Ирка Акимова погрязла в домашних делах, сильно скучает по своему Коле, его в Челябинск загнали аж до весны, без выходных, с Верой я поссорилась, так что ты у меня одна осталась. Больше у меня никого нет, – запричитала я, разливая по бокалам вино, грузинское, между прочим, из старых запасов.

– Да говори же, что случилось, – приказала Вавилова.

Строго так сказала. Резко. Прелестная Наташка уставилась на меня, глазищи свои красивые вытаращила и ждет, когда я начну плакаться на судьбу. А у меня нет резона плакаться. Никакого. У меня же все отлично. Карьера есть. И должность есть, и квартира имеется. Только любви нет. Так живут же люди без нее. И славно живут. И сама Наташка вышла замуж за столичную жизнь. Она ведь своего мужа не любит. И я отмахнулась от подруги: дескать, ничего экстремального, ничего особенного. Живу обычной жизнью, тяну свою девичью лямку. Но Наташкина цепкость известна многим в нашем городе. От Вавиловой не просто отмахнуться, она не муха. Наташка обняла меня и тихо сказала: