Будь отец Логгин не так молод и не с такими бы трудами сдерживал он свои юные и такие естественные возжелания, то исповедовал бы Феодосью, не нагнетая страстей и не воздействуя так яростно на неокрепший ум пятнадцатилетней жены. Но отцу Логгину хотелось доказать самому себе, что ничуть его не волнуют заушины, пахнущие медом, и учесанные с елеем косы. А если и волнуют – то виновата в том Феодосья, и поступить с ней за это надо как можно строже. Так чадо бьет оцарапавшую его кошку, которую он же и таскал за хвост! И потому вместо служебного минутного отпущения грехов отец Логгин налетел на Феодосью коршуном. Метая молнии веры, он въедливо и сурово принялся допрашивать Феодосью и вколачивать в ея главу чугунные гвозди догматов. Что ответил бы отец Нифонт на рассказ Феодосьи об том, как овладел ею муж в святую среду? Надул бы щеки и порекомендовал, коли муж не против – то воздержаться от смешения в среду, а коли – против и зело нетерпелив, то не препятствовать ему в скокотании, прочитав опосля покаянную молитву. В общем, поступай хоть так, хоть этак, только молиться не забывай. Отец же Логгин разразился тирадой в адрес Юды. И восхвалил смирение Феодосьи, ея желание как можно реже грешить с мужем. А лучше, как поняла Феодосья, и вообще не грешить!

– Святая жена Ольга, когда возжелал ея муж в святую субботу, отрезала себе нос, дабы стать для мужа омерзительной и избегнуть тем самым любострастного греха! – пламенно вещал отец Логгин.

Взгляд его пылал.

– Святая жена Ириния отрезала себе губы, когда возалкал ея муж целовать с похотью, со вложением языка в уста. Праведница Олегия сбросилась со стены, спасаясь от блуда мужа в афедрон. Боговерная Ярослава…

Отец Логгин вещал и вещал, принося в жертву Богу носы, уши, длани, косы и даже лядвии святых жен.

Феодосья слушала, широко раскрыв глаза, внимая сердцем.

– Я стану, стану для Юды Ларионова омерзительной! – прошептала она сама себе, и со вздохом дотронулась до кончика носа.

– Фаллос мужу, а ложе жене для чадородия Богом даны, а не для злострастия. Коли ты уж очадела, то и смеситься нет нужды. Наоборот, добронравная очадевшая жена имеет отдельный одр в других покоях, дабы не искушать мужа и тем самым не вводить его в грех.

(Здесь отец Логгин промолвил явную отсебятину. Не было в вопроснике для исповедания епитимьи за смешение с брюхатой женой. Не запрещалось сие и не считалось за грех. Но отец Логгин настроен был уж очень ревностно. И оттого перегнул палку.)

– Аз так и сделаю. На одр только для сна всходить буду. И одр тот устрою постным, жестким. Лавку полавочником покрою, вместо взголовья полено положу, чтоб не нежиться в праздности. А то и на полу придремлю, чтоб страдать и во сне, как Господь страдал!

– Истинно! Сперва одна жена укротит свои плотские позывы, потом – вторая. А там, глядишь, и наступит всеобщая армония. И превратится Тотьма из Северной Фиваиды в Северную Аркадию!.. И наградит Господь тотьмичей великим даром – совокупляться без сладострастия. Дабы не порождать связанных с ним страстей, любодейств и иных грехов. А отчего – нет? Осеменяются же плодоносящие дерева и овощи без стонов и блуда? Вот и человек к этому должен стремиться. Чтоб не об том мыслил, в каком овине девицу заломати, а об том, какое богоугодное дело совершить.

– Отче, как многия люди страдают днем и ночью, так аз буду круглосуточно постничать, – пообещала Феодосья, вспомнив об непрерывной выварке соли.

– И всегда в главе держи: в тот момент, когда ты плоть нежишь, в тот самый момент твою долю страдания другой человек принимает!

Феодосья представила, как вящее тяжелеет бадья с рассолом в руках мастерового Агапки в тот миг, когда она, Феодосья, празднословит. Как гуще становится дым над варницей и неподъемнее лопата с солью, когда она, Феодосья, сладкие меды кушает.

– Ежели один гребец весло потихоньку бросает, то значит – другому двойная тяжесть, – словно читая мысли Феодосии, грозно вещал отец Логгин. – Коли ты сладко съела, то значит – другой горького сухаря погрыз. Коли ты каши с бараниной вкусила, то другой – лепешку из лебеды.

Впрочем, перечисления яств вызвали у отца Логгина бурление в пищной жиле. Так что он бросил сии примеры и перешел к другой теме.

– Что же ты не покаешься, дочь моя, в старом своем грехе? Кто таскал куклу Христа на торжище? Али не ты?

– Аз есмь…

– Что же тебе в голову взбрело? Погоди, не отвечай. Аз сам отвечу: один богомерзкий проступок непременно тянет за собой следующий. Совершила ты грех зрения скоморошьих потех на торжище и тем дала дьяволу повод полагать тебя в его стане. И он, смрадный искуситель, тут же твоими руками еще более великий грех совершил – изготовил деревянный щурбан с обликом Христа и заставил тебя носить его над глумливой толпой.

– Нет, Батюшка, нет! Сие не от дьявола. Аз хотела спасти Господа нашего от смерти на кресте! Хотела, чтоб он жив остался!.. Разве дьяволу хочется того же? – с большим чувством промолвила Феодосья.

– Именно! Именно! Дьявол только того и желает: чтоб Христос не принял мук на кресте за грехи наши.

– Да как же?

– Иисуса распяли за грехи наши. А коли не распяли бы, то, значит, и грехов за нами нет? Бражничают тотьмичи, любодействуют, разбойничают, а все это не грехи? А так, детские безвинные шалости? Так какое ты имела право Христа спасать?

– Отче, но ведь все в руках Божьих. Значит, и спасала аз Иисуса по воле Божьей? – осенилась Феодосья.

– Не могло быть такой Его воли. Христос должен, обязан был принять смерть! А иначе… – отец Логгин замешкался, не находя аргументов. – А иначе…

На языке у него вертелось: «А иначе все учение наше ложно?» Но мысль эта отца Логгина напугала. Он перекрестился и произнес:

– А иначе не было бы креста! И что бы тогда высилось на главах наших церквей? Что бы мы носили на теле? Как осеняли себя крестным знамением? Ведь крест – сиречь один из краеугольных камней веры.

– Да-да, это истинно, – сраженная силой аргумента, пробормотала Феодосья. – Что же высилось бы на главах церквей, коли креста бы не существовало?

– Хм… – сказал отец Логгин, которого тоже чрезвычайно увлек вопрос: чем возможно украсить главки храмов, кроме креста? «Фигурой петуха можно было бы, – задумался он, – бо петель криком тьму распугивает, рассвет провозглашает. Львом неплохо было бы, дабы показать, что православие – царь религий. Хотя…»

– Отче, а нельзя ли солнце на главки укрепить? – предложила Феодосья.

– Солнце?! – в ужасе воскликнул отец Логгин и отринул мысль о львах. – Да ведь солнце без креста – суть языческий символ!

Очнувшись от размышлений, отец Логгин замер: о-о-о! В ересь ввергся он, представив на маковке часовни льва али петеля.

Он срочно произнес: «Господи и Владыко живота моего», – и четырежды поклонился.

Глядя на него, и Феодосья зашелестела молитвы.

– Аз, батюшка, все поняла и каюсь. И в следующий раз, ежели случай такой и подвернется, Христа спасать аз не буду. Пущай себе висит на кресте на радость людям.

– Истинно, дочь моя, – согласился отец Логгин. – Пускай православный люд с умилением в сердце радуется, зря Иисуса, принявшего муки.

– Отчего зрить муки полезно? – удивленно спросила Феодосья, вспомнив казнь Истомы.

– Ежели бы лицезреть страдания было вредно, то Государи московские не стали бы столько народу жечь и вешать, – уверенно пояснил отец Логгин. – Не зря прозорливые наши цари казни совершают принародно, а не украдом. Сие есть воспитательный момент.

– Отче, ведь муки самым лучшим людям насылаются? – вдруг с надеждой спросила Феодосья.

– Истинно. Страданиями Бог награждает любимых сынов своих.

«Олей! О! – обмякла Феодосия. – Значит, Истома – тоже любимый сын Его. И не мог он быть разбойником, торговать табачным зельем. То наветы были. И смерть его чиста. И глядит он сейчас на меня из небесного царства, а не из ада».

– Благодарю тебя, Господи! – по лицу Феодосии побежали слезы, тихие и кроткие, как смерть коровушки.

Отец Логгин сделал удовлетворенное лицо. Но тут же пригрозил:

– Коли в ближайшее время тотьмичи не прекратят грешить разнообразно, то вздыбится земля над Сухоной, и извергнутся из нея пеплы и газы, потечет огненная река из расплавленного железа и схоронит город.

– Батюшка, как сие возможно? Неужто из самого ада огонь потечет? – не поверила Феодосья.

– Тому уж бысть примеры. Извергался железный огнь на грешный город Помпеус. Из горы Везувиус вырвались тучи смрадных газов…

– Отче, так у нас здеся гор нет? – с надеждой сказала Феодосья.

– Вспухнет гора, как грыжа, а потом лопнет, как чирей!..

Внезапно отец Логгин поднял перст и радостно сообщил:

– Ага! Ведь бысть у меня в книге иллюстрация сего дьявольского огня. Сей час принесу.

Батюшка помчался в каморку и вскоре явился с торжествующим лицом. В руках он держал пухлую книгу. Отец Логгин полистал сей фолиант и торжественно продемонстрировал Феодосье раскрашенную гравюру.

В пламени свечи Феодосья увидала серую гору с дыркой и черным дымоходом на верхушке. Справа от горы изображена была куща зеленых дерев. А из дымохода, который отец Логгин эффектно назвал «жерло», лилась брусняного, как кровь, цвету река! Она заливала чудные дома с плоскими крышами и голых людей, в ужасе бегущих вниз, в сторону Феодосьиного подола.

Сие доказательство возможности изрыгания подземного огня на Тотьму оказалось для Феодосьи непререкаемым. Усомниться в информации, зафиксированной в книге, для тотьмичей было бы столь же нелепо, как усомниться в существовании лешего или банника. Феодосья мелко задрожала. Мысль, что из-за неисправимых тотьмичей огонь может залить острог, и церкви, и хоромы, и братика Зотейку, поразила Феодосью. Сонм различных чувств разом охватил Феодосью, как если бы окружили ея лучники и разом вонзили стрелы в сердце, печень, висок и ягодицу. Сердце ея пылало верой, душа горчила утратой и несправедливостью мироздания, в висках стучало от порывов изменить свой собственный живот, поджилки дрожали, и ликовал дух от мысли, что отныне все грехи тотьмичей будет брать на себя она, Феодосья.