К тому моменту, когда татары доскакали до обоза, тут остались только мертвые тела, лошади и груженые телеги.

– Как удобно иметь дело со свеями, – засмеялся, гарцуя на лугу, воевода Саин-Булат, сверкая позолоченной ерихонкой и начищенным до зеркального блеска пластинчатым бахтерцом. – Сами добычу и собрали, и по телегам уложили, и лошадей запрягли. Осталось только забрать.

Он привстал на стременах, помахал рукой над головой:

– Возвращаемся к крепости! Забирайте возки, и поехали! – Воин дал шпоры коню и поскакал вперед.

Полутысячная армия касимовского царя осаждала Гельсингфорс уже вторую неделю, но пока без особого успеха. На предложения сдаться осажденные отвечали хохотом, посылаемые внутрь стрелы с горящей паклей здешние гяуры успешно гасили, не допуская пожара, голод горожанам тоже не грозил. Каждый день с демонстративным нахальством десятки свейских лодок выплывали в бухту ловить рыбу – и татары ничем не могли им помешать.

Впрочем, воспитанник опытного воина и сам отлично понимал, что без пушек захватить крепость невозможно – не по лестницам же на стены лезть! И потому все его призывы сдаться в обмен на сохранение жизни были всего лишь данью старинной степной традиции: пугать осажденных и обманывать, грозить кровью и обещать милость. Время от времени где-нибудь иногда находился дурачок, который верил и открывал врагам двери, надеясь тем спасти свою жалкую шкуру. Редко, но бывало. Так что попробовать стоило.

Однако главной целью вторгшейся к свенам армии было разорение земель окрест портов, снабжающих припасами заморские войска. Государь желал прекратить поток продовольствия и снаряжения в осажденный Ревель. Татары Саин-Булата выполняли сие поручение с огромным удовольствием: разорили и спалили поселение Хайкко, разогнали по лесам жителей Порвоо, Форсо и Хинкияки, дошли дозорами до самого Турку и перехватили два богатых обоза, не получивших предупреждения о прорвавшихся татарах.

Просторный лагерь, заставленный юртами и полотняными шатрами, дымящийся десятками костров, пахнущий жареным мясом и сладковатым ароматом печеной репы, Саин-Булат проехал насквозь, не отвечая на поклоны воинов, остановился на удалении трехсот шагов от деревянной крепости и громко крикнул:

– Я отдаю дань вашей смелости, гяуры! Вы продержались сколько смогли! Но посмотрите вон на тот обоз! Сегодня к нам прибыли пушки, и завтра мы разнесем ваши стены в щепу! Сдавайтесь! Вам будет позволено выйти из крепости с оружием и родными! Даю слово, никому из вас я не причиню никакого вреда! Время вам на размышление до вечера! Если к закату вы не откроете ворота, то завтра пополудни мы войдем в город и вырежем всех от мала до велика!

Он повернул коня, подъехал к самой богатой юрте, крытой не кошмой и шкурами, а крашенной киноварью парусиной, спешился и бросил поводья слуге. Коротко потребовал:

– Шербета! – жадно осушил поднесенную пиалу, отвел руку в сторону: – Еще!

Только после третьей чаши жажда отпустила, и вместе с четвертой касимовский царь двинулся по лагерю, неторопливо поглядывая на своих воинов. Татары вскакивали, одергивали пояса, проверяли, насколько аккуратно составлены пики в пирамиды, не разбросано ли оружие, нет ли возле стоянки объедков или иной грязи. После чего замирали, приложив ладонь к груди и слегка склонив голову. Хан Саин-Булат был известен своей строгостью и требовал от воинов безусловного порядка и дисциплины. Может быть, даже излишней строгостью, однако за его удачливость татары были готовы простить повелителю все. Лучше получить десяток плетей за небрежно брошенную на глине саблю, но вернуться домой живым и с добычей, нежели пить и жрать что хочешь и без опаски, спать вдосталь, где вздумается, а потом проснуться с острой рогатиной в животе.

Так, между чередой замерших в поклонах воинов, касимовский царь дошел до крайнего шатра, стоящего возле небольшого, бодро журчащего ручейка, остановился напротив седого татарина, длинные волосы которого были, как в старину, собраны на затылке, а вот усики и бородка обриты по последней моде – в две узкие полоски. Одет степняк был в пухлую замшевую куртку, часто простеганную железной проволокой и такие же стеганые штаны, заправленные в сапоги. Доспех вроде бы и не дорогой, но и не из дешевых – уж очень много труда в изготовлении требует.

Не выдержав молчания, воин поднял голову и спросил:

– Что-то не так, великий царь?

– Да все не так, мой славный Савад-бек, – вздохнул воевода. – Шербет пресный, не то, что в доме моего покойного дядюшки; свены не сдаются и даже не просят переговоров; перебить нас никто не пытается, хотя мы тут, почитай, уже месяц развлекаемся. Разве это война?

– Могу предложить настоящий кобылий кумыс, храбрый Саин-Булат, – предложил седовласый воин. – Истинного шербета в здешних краях все едино не найти. Здесь нет горячего солнца, и кизил не наливается сладостью, шиповник мелок, травы преют, а не сохнут. Как из всего этого сварить настоящий медовый напиток? Недаром русские разводят мед с пряностями, а не с ягодами! У здешних ягод нет вкуса.

– Ты уговорил меня, мой верный Савад-бек! – выплеснув шербет, протянул свою чашу касимовский царь. – Но что ты думаешь про миролюбие наших врагов?

– Не так просто собрать силы для нашего разгрома, коли война идет за морем… – Седовласый воин, отвечая на вопрос, поманил своих нукеров. Один из молодых татар принес кувшин, налил в пиалу кислого пенящегося молока. – Мыслю, свенам пришлось везти сюда людей на кораблях. Но коли все равно нужно идти морем, то куда разумнее для них высадиться в Выборге, а не здесь, и перекрыть нам пути отхода. Месяца для сего аккурат хватит.

– Вот и я так думаю, друг мой, – согласно кивнул хан Саин-Булат. – Именно так. Посему завтра утром мы сворачиваемся и уходим. Но твоя сотня, Савад-бек, сего ждать не станет. Тебе придется уйти сегодня в сумерках и налегке.

Воевода осушил чашу, почмокал языком:

– Славный кумыс! Давно не пробовал такого. А теперь слушай, что надобно сделать…

* * *

Спустя два дня, в шумный рабочий полдень, на верхней боевой площадке замковой башни Выборга затрубили рога, а вслед за этим один за другим тревожно забили колокола городских костелов.

Услышав набат, люди, занятые делами за пределами городских стен, тут же побросали свои грядки, смолокурни, угольные ямы, сенокосы и кожевенные ямы, собрали все самое ценное и поспешили к ближайшим воротам – кто верхом, кто гоня перед собой коз и коров, кто пешком, с тяжелыми мешками за плечами. И потому, когда возле бухты Салакки-Лахти появились всадники в стеганых халатах, ворота торговой слободы закрылись без особой спешки, не оставив за стенами, дикарям в добычу, не то что человека, но даже вонючего старого козла.

Разозленные татары доскакали чуть не до самых створок, громко закричали:

– Открывайте, гяуры! Открывайте, не то хуже будет! Сдавайтесь, пока не поздно! Сюда идут рати великого русского царя! Они сожгут ваш город пушками! Они вынесут ворота ядрами! Они вырежут вас всех до единого и скормят собакам! Сдавайтесь, и мы вас отпустим! Сдавайтесь, и останетесь живы!

Русский язык в Выборге понимали почти все. Все же – торговый порубежный город. А Русь, как ни крути, главный и самый богатый сосед, весь торг на нее завязан, все пути в ее земли уходят. Посему степняков поняли и почти сразу им ответили – из двух аркебуз с надвратной площадки.

Заржала, встав на дыбы, раненая лошадь, закричал от боли кто-то из всадников. Остальные схватились за луки и моментально обрушили на стены ливень стрел. Теперь стоны и плач послышались на ней – здесь собралось слишком много любопытных выборжцев, желающих поглазеть на редкостное диво: диких татар из неведомых краев. Теперь почти два десятка зевак получили от южан нежданный подарок: по острой стреле кому в плечо, кому в грудь, кому в шею, а кому и в голову.

Со стены рявкнули одна за другой две пушки, засыпая дикарей картечью – и татары испуганно шарахнулись в стороны, ускакали на безопасное расстояние. Однако не прошло и четверти часа, как они вернулись, поскакали вдоль стен, опуская обмотанные промасленной паклей стрелы в горшочки с углями и пуская огненные подарки в сторону города.

Комендант Выборга граф Орвар фон Гойя как раз в эти минуты шагал в сторону ворот и видел, как горящие стрелы падают на каменную мостовую, чиркают по стенам домов, громко стучат по кровлям. По счастью, город вырос на карельских скалах, и потому местным жителям всегда было проще сложить пристройку из собранных окрест камней, нежели искать, рубить и таскать жерди, улицы от грязи здесь не застилали тесом, а засыпали галькой с песком, стены домов были промазаны глиной – так что поджечь город было не так-то просто. Это татарам не русские города, срубленные сплошь из бревен и досок. Здесь железные наконечники разве только черепицу на крышах поколют, и не более того.

Одетый в щегольской бархатный колет, в котором только ряды золоченых клепок выдавали нутро из железных пластин, в итальянский шлем с высоким гребнем и застегивающимися нащечниками, опоясанный дорогим толедским мечом, граф поднялся к надвратной башне, подошел к краю стены и замер, широко расставив ноги и положив руки на украшенный крупным изумрудом эфес.

Степные дикари, наезжая к стене кучками по полтора десятка всадников, стреляли из луков. Стоящие у западных и южных ворот тюфяки время от времени плевались дымом и картечью, отгоняя врага – однако татары, теряя людей и лошадей, все равно продолжали свое бесполезное занятие. Тем временем за их спинами, в нескольких ремесленных слободках, куда были вынесены самые вонючие и опасные мастерские – кожевенные и смолокуренные, разгорался пожар. Судя по тому, какой густой дым, черный и сальный, поднимался в небеса, в пламени оказались сырые шкуры.

– Тупые варвары, – процедил сквозь зубы граф. – Не способны спасти собственной добычи!

Умелый, знающий военачальник обязательно использовал бы заборы, бревна, крыши вражеской слободы для строительства палисадов или штурмовых помостов. Но ума дикарей хватало только на то, чтобы с риском для жизни тратить стрелы и выкрикивать оскорбления.