Смогла уговорить — но ценою жутких синяков, которые оставил он на ее тонкой руке, стискивая намертво, когда ему становилось особенно плохо.

— Нет, я не воцерковленная. Я даже в Бога не верю. Если бы Бог действительно был, как о нем говорят, он бы не допустил всего этого… Что в мире творится и творилось, — ответила Элина, морщась от боли: слишком у энергично втирала Наташка ей в руку гепариновую мазь.

— Сегодня не работай. Пусть Марья Ильинична потрудится. А то совсем рука распухнет. Так значит, не веришь? А чего ради тогда?

— Я была такой, как они. Даже хуже. Но я получила еще один шанс. А теперь я хочу дать шанс им. Хотя — нет, не в этом дело. Я умирала. Я едва не умерла. А потом — вернулась. И вдруг поняла, что жизнь стоит того, чтобы… жить. Жить, а не колоться. И даже такая жизнь, как у меня… Лучше полы мыть целый день, чем существовать от укола до укола, понимаешь?

— Да я-то понимаю…

— А я хочу, чтобы и они поняли. Понимаешь, Наташ, вернуть в этот мир нормальных людей… Хоть кого-то из тех, кого вырвал из мира наркотик… Для меня это — как отомстить наркотику. И вообще всему, что со мной плохого случилось.

— А может, тебе все-таки это на религиозную основу поставить? Сейчас модно все-таки…

— Без веры? Нет, лучше не надо. Это будет обман.

— Тогда на научную.

— А как?

— Учиться! На врача-нарколога. У тебя тяготение к этому… Так лучше своей профессией сделать. Не век же тебе полы мыть!

— Что ты… Мне в жизни не поступить.

— Чушь! Потрудишься — и поступишь. Сначала — в училище, потом — в институт. Надо Арванцова попросить, пусть рекомендацию тебе даст. И справку о том, что ты работала в медучреждении. Может, и книжки какие посоветует… Раз уж он такой хороший и так о тебе заботится.

— Хороший, — вздохнула Элина. — Но, мне как-то неловко утруждать его лишний раз. Он и так сделал для меня очень много. Вдруг у меня ничего не получится?

— Если ничего не предпринять, то разумеется — не получится! Иди к нему прямо сейчас…

— Нет, Наташ, я не могу!

— Вот дура-то! Ну, значит я сама пойду.

И Наташка сходила к Андрею Степановичу. Что уж она ему наговорила, Элина так и не узнала. Но, видимо, правильные слова нашла Наташка, потому что, после разговора с ней, Арванцов сам пришел к Элине.

— А ведь хорошая идея идти учиться. Ты действительно этого хочешь? Быть наркологом? Почему сама-то все мне не рассказала?

— Хочу. Но на самом деле не думаю, что смогу… учиться, — ответила Элина.

— Почему не сможешь? Сможешь. Мозги у тебя уцелели. Не растворились, как у других. Девка ты хорошая. Целеустремленная. Только вот, наверное, тебе все-таки лучше не на нарколога, а на психолога. Ну-ка, расскажи мне про свою методику, как это ты с помощью личного обаяния и благого примера больных наших к лечению склоняешь?

Элина рассказала. Долго, обстоятельно, не сбиваясь и не отвлекаясь на мелочи. Учеба во ВГИКе единственно чему ее научила, так это — хорошо говорить.

Арванцов слушал Элину, не перебивая. И, по мере того, как она рассказывала, смотрел на нее все более восхищенным взглядом.

— Молодец, правильно все делаешь! И ведь сама дошла до всего! В Америке, вон, врачи это как методику разрабатывали, работы писали, большими учеными стали, теперь гордятся на весь мир… А ты — девочка совсем, и образования специального нет, а до всего своим умом дошла!

Элина улыбнулась. Приятно было слышать похвалу от такого человека, как Андрей Степанович.

— Значит так, — сказал доктор, поразмыслив, — Я постараюсь устроить тебя в медицинское училище. Если получится, прямо сейчас — со второго семестра и без вступительных экзаменов. Один мой однокашник недавно назначен ректором в одно из них, надеюсь, не откажет. Воспользуюсь старой дружбой в корыстных целях, — Андрей Степанович улыбнулся и подмигнул оторопевшей девушке, — Но смотри, Элина, я за тебя поручусь, за то что учиться будешь хорошо, занятия пропускать не будешь, ты должна мое доверие оправдать. Общежитие…

Арванцов нахмурился и покачал головой.

— А вот в общежитие тебе нельзя…

Несколько мгновений он думал о чем-то, а потом поднялся из-за стола и отправился куда-то, бросив Элине напоследок:

— Жди здесь.

Уже потом Элина узнала, что Андрей Степанович снова ходил к главврачу, Дмитрию Дмитриевичу Николаеву, и просил для Элины возможность и дальше жить и работать в больнице, одновременно посещая занятия в училище. Николаев и теперь дал свое согласие.

— Конечно, пусть учится, — сказал он, — Иначе все вообще теряет смысл. А ты молодец, глядишь и в самом деле тебе удастся ее вытащить. Можешь гордиться.

— Пока рано еще, — улыбнулся Арванцов, — Вот когда она в институт поступит… А еще лучше — когда закончит…

— Ну, ты замахнулся! Еще скажи, когда она внуков будет нянчить…

— До этого я не доживу, — отмахнулся Арванцов. — Нереальных планов мы не ставим и в необозримое будущее не заглядываем.

Андрей Степанович вернулся к Элине довольным и тут же сел за телефон.

— Везет тебе, девушка, — сказал он, — Останешься при больнице жить и работать будешь… Пока еще уборщицей, а потом, когда училище закончишь, оформлю тебя медсестрой. И тогда с училищем-то, да с опытом работы, в институт поступишь, как миленькая, запросто.

— Ой, Андрей Степанович… — пробормотала Элина. прижимая руки к груди, — Как вы… Я… Даже не знаю как благодарить вас! Вы столько…

Доктор снял телефонную трубку и приложил палец к губам.

— Потом благодарить будешь, — проговорил он, набирая номер, — Не откладывая дело в долгий ящик, я сейчас Гаспаряну позвоню и договорюсь о твоей учебе. Тихо сиди и не мешай.

В голове у Элины все спуталось, сердце колотилось как сумасшедшее и руки дрожали. Она чувствовала, как сейчас в этот самый момент жизнь ее делает очередной резкий поворот, только теперь — первый раз в ее жизни! — не в сторону грязной помойки, а к чему-то светлому, надежному, правильному. Она смотрела на говорящего по телефону Андрея Степановича и ей хотелось плакать. Ей казалось безумно странным, почему так много делает для нее чужой и почти незнакомый человек. Не друг, ни брат, ни возлюбленный, — просто врач. Возможно ли такое? И как же так получилось, что люди, которых она любила, которым отдавала всю себя, за которых умереть была готова, неизменно втаптывали ее в грязь, пользовались и выбрасывали? Она так плохо умела выбирать себе друзей? Или не там искала? Должно быть, и правда не там… И не тех…

— Ну, Элина, готова к светлому будущему? — спросил Андрей Степанович, кладя трубку, — Нечего тогда и тянуть! Завтра поедешь к Гаспаряну. Антон Ашотович его зовут.

— Ой, прямо завтра?!

— Боишься, что ли? Ну Шульпякову с собой возьми, в качестве моральной поддержки. И еще… — Андрей Степанович накрыл ладонью ее сжатую в кулачок руку и посмотрел в глаза долго и проникновенно, — Ты теперь моя должница, согласна?

Элина удивленно кивнула.

— Так вот, если хочешь отблагодарить меня, садись и пиши письмо матери. Расскажешь все. Нельзя тянуть с этим бесконечно. Время пришло. Теперь уже совершенно точно пришло.

Элина опустила голову и покачала головой.

— Нет… Не могу я… не могу…

— Да почему? Боишься, ругать будет? Ну и что? Поругает и простит. На то и мать.

— Не понимаете вы, не будет она меня ругать… Она просто… Умрет — и все. Когда узнает, что со мной случилось.

— Я думаю, она уже знает.

— Откуда?! Вы ей писали?!

— Нет, конечно! Не писал! На кой черт мне в ваши отношения ввязываться! А знает — потому что мать всегда знает… Чувствует! Переживает! Но боится проверить свои подозрения. Вы же несколько лет не виделись! Когда ты приезжала к родителям в последний раз?

— Перед третьим курсом… Это было… Это было… Два с половиной года назад! — ужаснулась Элина: она и не думала, что столько времени прошло. — Но я писала ей регулярно!

— И регулярно врала…

— Я не хотела ее расстраивать!

— Угу. Не хотела расстраивать. И при этом прилагала все усилия, лишь бы не встречаться с родителями. Твоя мать должна уже давно подозревать… Но в силу малодушия и вполне естественной человеческой слабости, она наверняка все это время надеялась, что во-первых — все не так страшно, как ей кажется, а во-вторых — она вообще ошибается и все в порядке. А проверять боялась, чтобы не подтвердить свои подозрения. Ты же будущий психолог, ты должна понимать… Естественные человеческие чувства.

— Да… Я понимаю… Но как я теперь напишу? Мама, я тебе все это время врала! Я никогда не снималась в кино! Я ушла с третьего курса! Я почти год сожительствовала с преподавателем! Потом — несколько месяцев с бандитом! Потом — жила у наркоманов! Потом — кололась! А теперь живу в больнице! Нищая уборщица, даже собственной одежды нет! — разрыдалась Элина.

— Ну, как раз одежда в наше время — не проблема. — спокойно ответил Евгений Степанович. — Добуду тебе… То, что присылает буржуйская Армия Спасения для наших бездомных. Сэконд хэнд, конечно, но носить можно.

— Спасибо, — всхлипнула Элина, не эстетично вытирая нос рукавом.

— А матери ты все-таки напиши…

Элина обещала, но еще неделю не могла решиться.

А на следующий день она поехала в училище вместе с Наташей Шульпяковой. Та привезла ей из дома свои джинсы, свитер, куртку и ботинки. Все это было Элине великовато и коротковато, но выбирать было не из чего. На улице было холодно, ветрено и уныло, и на Элину с новой силой навалилась почти уже загнанная в угол и, казалось, уже неопасная депрессия. И не хотелось уже ничего, — ни учиться, ни работать, вообще жить расхотелось. Была бы она одна, наверное, вернулась бы в больницу, заперлась в своей каморке и залезла под одеяло. Или того хуже — сбежала бы. Чего проще, сесть в метро и доехать до Подбелки, где живет Муха, или на Сухаревскую, к старому Димкиному приятелю Толстому, тот даст адреса, где можно вписаться и может быть, даже угостит дозой… Элина думала так, а сама шла, держась за Наташину руку, шла и шла вперед, как автомат. Сбежать… Вот сейчас вырвать ладонь из Наташиной руки и — сбежать. Деньги на метро есть, а дальше — уже ничего не важно… Наташа говорила что-то без умолку, рассказывала о чем-то, наверное видела, что подруге не по себе и пыталась отвлечь ее. Может быть, не так-то просто будет вырваться от Наташи? Может быть, она каждый момент сейчас готова стиснуть пальцы и держать ее изо всех сил?