Он писал не только пейзажи, а все, что занимало его воображение: цветок, уличную сценку, портрет – меня он тоже писал несколько раз, – нищего, солнечный закат или переполненный мусорный ящик. Меня огорчало, что он не мог заработать денег живописью, несмотря на все свое трудолюбие, хотя я сама в его картинах с трудом узнавала изображенный предмет. Он поражал меня своей манерой, и, хотя краски обыкновенно были самые изысканные, но он их не жалел, и они выступали с холста, словно он размазывал их пальцем, что он, кстати, иногда в самом деле делал. Мне самой было странно, как, стоило мне прикрыть глаза, и я начинала видеть в них то, что никак не ожидала увидеть. Но когда я ему это говорила, он хмыкал и заявлял, что есть надежда излечить меня от мещанских взглядов. Он знал мое невысокое мнение о его картинах, так как я не находила нужным ему врать, но это его совсем не огорчало. Что ж, писать картины, чтобы их смотрели, полузакрыв глаза, – дело нескучное для художника!

Тоби родился в Англии, там же учился, но его мать была ирландкой, так что в один прекрасный день семья переехала в Дублин и Тоби отправился в Тринити-колледж изучать право. Его отец был очень известным адвокатом, и два старших брата пошли по его стопам, а Тоби, когда ему исполнилось двадцать, восстал против семейной традиции.

– Я хотел заниматься живописью, – сказал он, ничуть не рисуясь, когда как-то утром сидел на моем единственном стуле у меня в комнате, а я, расположившись на кровати, чинила ему брюки. – Больше всего на свете, Ханна, я хотел заниматься живописью. И меньше всего мне хотелось стать адвокатом. О, что было! Мой отец такой человек, который знает, кому что надо, он даже вроде сомневается, что Бог все устроил хорошо, и считает, что он бы справился лучше, будь у него такая возможность. Он не любит меня, я не люблю его, но мои братья его боятся, поэтому хотели уговорить меня подчиниться. Мама тоже, наверно, попыталась бы, бедняжка, если бы не умерла за полгода до этого, но ведь я только ради нее ходил в университет.

Он отпил кофе, который сам сварил и принес ко мне в комнату, скривился и вскричал:

– Господи, какой ужасный кофе, правда, Ханна?

– Да, Тоби, хуже я не пробовала.

– Вы думаете, его недостаточно кипятить десять минут?

Я так и уставилась на него.

– Кипятить? Что ж, ничего удивительного. Я вам напишу, как надо его варить, а теперь рассказывайте дальше.

Он пожал плечами.

– Это все. Он кричал, что я, Тоби Кент, паршивая овца в стаде и он вышвырнет меня без единого шиллинга, и я больше не буду членом семьи. – Он коротко рассмеялся и запустил руку в свои рыжие волосы. – Ну, я и не член семьи теперь. Записался в Иностранный легион и три года отбухал в Алжире.

Я совсем забыла о шитье и разве лишь рот не открыла от изумления.

– Вы были в Иностранном легионе? Ох, Тоби, вы в самом деле сумасшедший, как говорит мадам Бриан. Разве легионеры занимаются живописью?

– А я и не занимался, красавица, – с важностью проговорил он. – Но я почувствовал себя мужчиной, и мне это было важно, прежде чем взяться за писание. Двадцать лет я прожил в гнездышке и ничего не знал ни о себе, ни о жизни.

– О себе?

– Ну, конечно. Вот когда лежишь в пустыне с парочкой еще таких же молодцов и смотришь на толпу туарегов, которые готовы тебя растерзать на месте, начинаешь понимать, что за человек сидит внутри тебя.

– Ну и что вы поняли, Тоби?

Он рассмеялся.

– Что мне так же страшно, как моему соседу, но со временем можно привыкнуть к страху и делать что надо. Да и вы, Ханна, это знаете не хуже меня. Но дело не только в опасности. Там были мужчины со всей земли, бедные и богатые, хорошие и плохие, джентльмены и крестьяне, святые и грешники, приличные и головорезы, так что, отслужив свое, я понял: если хочу писать, надо ехать в Париж. Два года я учился у Жерома, пока у меня не кончились деньги...

Он рассмеялся, что-то вспомнив.

– Вы не представляете, что творят студенты. Могут зажечь костер под твоим стулом, когда ты пишешь, или нарисовать ленточку на твоей блузе, или сотворить что-нибудь с твоей картиной, стоит тебе выйти за дверь. У нас был один парень, который целый час пытался выдавить из тюбика краску, а в нем был лак.

– Тоби, что такое лак?

– О, такая темно-красная резина. О чем это я говорил?

– О том, что у вас кончились деньги.

Я откусила нитку и отложила в сторону его выходные штаны.

– Ну, остальное вы знаете. Кончились деньги, и я отправился в Гавр. Я так всегда делаю, когда у меня выходят деньги. Еду в какой-нибудь порт и нанимаюсь на корабль. – Он усмехнулся. – Если не очень придираться, всегда можно что-нибудь найти. Иногда на две-три недели, иногда на девять-десять. Я никогда не хожу дальше Французского Сомали или Мексиканского залива, если в другую сторону, но, как бы то ни было, я привожу достаточно денег, чтобы пожить здесь несколько месяцев.

В конце шестой недели нашего знакомства Тоби пригласил меня пообедать с ним на Монпарнасе в хорошем ресторане. Я уже знала, что ему ничего от меня не нужно, кроме дружбы, и с радостью приняла его приглашение. Мы надели все самое лучшее, что у нас было, и провели вместе хороший вечер. В ресторан и из ресторана мы ехали в кэбе. Позднее мне пришло в голову, что он истратил на это свои последние деньги, потому что на следующий день отплыл в Касабланку.

Мне всегда было грустно, когда Тоби отправлялся в плавание, и я радовалась его возвращению. Других друзей у меня не было, и иногда мне становилось одиноко в его отсутствие, когда его комната пустовала. Мне нравилось, что он счастливый человек, и я была благодарна ему за дружбу, в которой не было ничего дурного. Из-за моей работы мы не могли часть видеться, но иногда мы вместе обедали или завтракали по воскресеньям. Он меня приглашал, и я платила ему, хотя ему не требовалось никакой платы, тем, что чинила его одежду, прибиралась у него в комнате и время от времени готовила что-нибудь вкусное, как собиралась сделать теперь.

Все соседи были уверены, что я его женщина, и это его очень беспокоило, потому что он не знал, как я к этому отнесусь, поэтому в один прекрасный день он взял и выложил мне все. Я его быстро успокоила.

– Тоби, пусть они думают, что хотят. Так даже лучше, если вы не возражаете. Когда молодая женщина живет одна в таком месте, ее репутация все равно подмочена, а мне безразлично, что люди думают. Если честно, то это защитит меня от других мужчин, которые, не дай Бог, начнут приставать.

Так оно и было. Служа в Иностранном легионе и на кораблях, Тоби Кент был настоящим силачом, и апаши не рисковали становиться ему поперек дороги, так что за год у меня было всего три случая, когда мужчины делали мне ненужные предложения. Несмотря на молодость, мне было нетрудно поставить их на место, но как же я радовалась, что такое случалось нечасто.

Когда я все это объяснила Тоби, он вздохнул с облегчением и коротко рассмеялся своим заразительным смехом, от которого мне самой всегда хотелось смеяться.

– Ну и ладно, красавица, – сказал он. – Я провожу вас сегодня в «Раковину», если вы разрешите, чтобы усилить всеобщее заблуждение.

В это воскресенье, когда он неожиданно вернулся, я была почти рада, что за последние тридцать шесть часов так много случилось всякого, ведь я редко могла что-нибудь рассказать ему, а он, конечно же, привозил из своих плаваний множество самых фантастических историй о тех странах, в которых бывал. Иногда он, правда, заявлял, что половину выдумывал и что все доки на одно лицо, скучные, мрачные и грязные, будь то во Франции или любом другом заграничном порту, неважно, в Порт-Саиде или Панаме.

Но сегодня мне было что порассказать. Во-первых, мистер Дойл, ограбленный апашем с подружкой, которого я притащила к себе домой в бессознательном состоянии. Я представила, как Тоби будет смеяться, когда узнает, что мадам Бриан поила его опием с коньяком и мне было не под силу его разбудить. Во-вторых, мистер Бонифейс, явившийся ко мне в то же утро со своим фантастическим предложением стать домашней учительницей в Англии. И, наконец, энергичная молодая особа, забравшая у меня мистера Дойла и заодно обругавшая меня в довольно сильных выражениях История, правда, не очень веселая. Ее угрозы порядком напугали меня, но все же я рассчитывала, что в конце концов она поймет, как была не права.

Вымывшись, одевшись, причесавшись и надев фартук, я отправилась в соседнюю квартиру. У меня уже слюнки текли, потому что Тоби обыкновенно привозил что-нибудь вкусное и я предвкушала необыкновенный завтрак.

Когда я вошла в его студию, там уже было тепло от растопленной плиты. Тоби чисто выбрил лицо и возился в углу, где у него были краски и кисти, счищая засохшую краску с палитры. Я сразу почувствовала запах скипидара и в отчаянии воскликнула:

– Ох, нет, Тоби, только не это! Не надо портить завтрак!

Он оглянулся на меня, нахмурился и сказал осуждающе:

– Вы уложили волосы.

– Ну, конечно. – Я подошла к нему и закрыла пробкой бутылку со скипидаром. – Я всегда закалываю их наверх, когда меня куда-нибудь приглашают.

– Мне больше нравятся косы.

– Ну нет. Вы сами мне сказали, что с косами я похожа на четырнадцатилетнюю девчонку, а мне уже не четырнадцать. И в последний раз, когда вы писали меня, вы попросили, чтобы я заколола их наверх.

– Правда, иногда мне так нравится, но сегодня я бы хотел видеть вас с косами. – Он никогда мне не льстил и сейчас смотрел на меня скорее как на объект для своего творчества, чем как на живую женщину, но он и не грубил мне. Я узнала этот его взгляд. Его не интересовало ничего, кроме его холста, на котором он хотел изобразить нечто, и этим нечто на сей раз была я. Мне уже приходилось видеть у него этот взгляд раньше, так что я не смогла сдержать улыбки, когда он нетерпеливо махнул рукой: – Косы, Ханна, косы.

– Вы пригласили меня на завтрак, – напомнила я ему.