– Кому еще мы об этом скажем?

– Кроме Нефертити? Мы можем положиться на Эйе.

– А на его сестру, мать Эхнатона?

– На старую Тейе? – ужаснулся Пенту. – Забудь об этом! В жизни не встречал столь взбалмошной женщины. В свое время она отчаянно противилась почитанию Атона, хотя потом, похоже, смирилась. Даже фараон не знает, принимала ли она участие в неудачной попытке покушения Темных, повлекшей за собой падение Амона. Он поручил Нефертити приглядывать за ней, но у той ничего не вышло. – Оба рассмеялись. – Если Тейе о чем-нибудь узнает, она тотчас примется интриговать, но ведь никогда не поймешь, на чьей она стороне. К тому же у нее есть собственные источники информации, в том числе среди моих лекарей, так что считай, что они уже все знают, она и Темные.

– Мы должны быть очень осторожны.

– Ты прав. Я отослал лекарей и остался с одним Марнутом, ему можно поручить заботу о здоровье царской семьи. А я займусь Эхнатоном. Ни у кого нет доступа в мои помещения и к моим лекарствам. Страшно подумать, что кто-то может что-нибудь подмешать в мои снадобья и отравить фараона.

– Пойдем поговорим с Нефертити.

И они ушли.

Тут сидел неподвижно, переваривая услышанное. Я готов был расплакаться, потому что фараон в каком-то смысле заменил мне отца, которого у меня никогда не было, и я любил его, как сын. Я думал, Тут испытывает те же чувства и попытался его обнять, но он с яростью вырвался.

– Почему этот глупый лекарь говорит, что я еще не готов?

Я внимательно посмотрел на него. Я не мог себе представить, чтобы он думал об этом.

– Тут! Ты что, ничего не слышал? – не выдержал я. – Твой отец умирает!

– А они плетут заговор, чтобы лишить меня трона! Безмозглые прислужники! Они не знают, с кем имеют дело!

– Тут!

– Не беспокойся, Пи. За два года можно много чего придумать.

Я поплелся за ним, глотая слезы.

В ту ночь я думал, что мне остается лишь молиться, чтобы последний приступ случился как можно позже, и продолжать наслаждаться жизнью, которую дарила мне царская семья. Тем самым я исполню наказ фараона, данный им сыну, моему свету.

И я решил быть счастливым и не обращать внимания на слова Тута.


Недели и месяцы пронеслись как одно мгновение, и я едва успевал думать о своем счастье и о том, что жизнь моя в любой момент может надломиться, как сухой стебель папируса.

2

Так оно и случилось, однако ход событий был столь неспешен, что я не сразу ощутил перемену. Высказывания моих ночных собеседников становились все более мрачными. Говорили, что фараон живет в оазисе покоя, роскоши и благих намерений, вдали от настоящей жизни Двух Земель, которые нищают и приходят в упадок с тех пор, как истощились несметные богатства, собранные великим фараоном Аменхотепом III, чья царственная супруга Тейе напрасно пытается пробудить в сыне интерес к государственным делам.

Эхнатон молился богу, в которого, по-видимому, верил он один, тогда как остальные египтяне страстно взывали к старым богам, руководствуясь гораздо более земными соображениями.

Злословили о том, что происходило на границах. Воспользовавшись слабостью фараона, враги вооружались и захватывали земли – постепенно и неуклонно.

Подобные мысли высказывались осторожно, ибо рассуждения такого рода, прозвучавшие в Царской резиденции или Большом дворце, считались тяжким преступлением, и их распространитель в лучшем случае был бы изгнан из дворца, высечен и с позором сослан в свою деревню. Разумеется, многое зависело от того, кто именно позволил себе подобные высказывания (я вспомнил о своей спине), ибо даже вельможи стали открыто отдавать предпочтение то тому, то другому богу, в зависимости от того, чью сторону они хотели принять.

Поначалу я в это не поверил, но их лица были гораздо красноречивее слов, сколько бы их желудки ни радовались счастью, дарованному им судьбой.

Некоторые все еще верили в Атона, но их вера угасала с той же скоростью, что и здоровье слабеющего фараона.

Менялся даже Тут.

Он становился едким, как плохое вино.

В один из дней Тут неожиданно предложил мне прогуляться, что всегда было для меня большой радостью. Мне не часто выпадала возможность покинуть пределы дворца и хоть немного подышать воздухом внешнего мира, угнетенного, по словам моих собратьев, сверх всякой меры, так что мне не терпелось на него взглянуть. Мы вышли через какой-то узкий проход в стене, о существовании которого я даже не подозревал. Меня удивила также немногочисленность охраны, и я, приблизившись к Туту, шепнул ему на ухо:

– Надеюсь, во дворце известно о нашей прогулке? И кто показал тебе дверь, о которой даже я не знаю?

Он обернулся и посмотрел на меня так, как прежде не смотрел никогда, – насмешливо, с ядовитой ухмылкой. Я остолбенел, но быстро взял себя в руки, чтобы следовать за ним и охранять, так как мне казалось, что его подстерегает опасность. В тот миг я пожалел о том, что мне не позволялось носить оружие.

Поначалу я думал, что речь идет о прогулке в пустыню, однако мы направились в предместье и вскоре подошли к огромному загородному дому.

Отчаявшись, я бросился к Туту, но он успокоил меня властным и решительным жестом. Я с изумлением спрашивал себя: неужели передо мной тот самый приветливый Тут, которого я обожал?

Однако времени на размышления не было. Стражник остался позади, и мы оказались одни в просторном открытом зале, напоминавшем сад. Охваченный тревогой, я напрягся и стал искать глазами какой-нибудь предмет, который можно было бы использовать как оружие.

Тут положил руку мне на плечо, однако мысль о том, что это место ему знакомо, меня не успокоила.

Мгновенно распахнулись двери, и в зал вошли два странных человека. У обоих были бритые головы и лица, как и положено жрецам, однако один из них, служитель запрещенного бога Амона, с оскорбительной дерзостью выставил напоказ все символы веры. Другой лицемерно выдавал себя за служителя официального бога Атона. Рабы принесли четыре скамьи, и все сели.

Мы снова остались одни, и жрец Амона нарушил тишину, чтобы вознести молитву своему богу.

Это было неслыханным оскорблением. Я бросил удивленный взгляд на Тута – он сохранял полное спокойствие. Несмотря на щекотливость ситуации, он даже бровью не повел. Я был поражен.

В конце молитвы злополучный жрец, возможно, почувствовав себя более уверенно, так как никто его не прерывал, улыбнулся:

– Благодарю, что посетили нас, фараон.

Меня охватила ярость, и я, не сдержавшись, вскочил. На сей раз оскорбление нанесли отцу моего господина. Но Тут снова так посмотрел на меня своими глазищами, узкими и холодными, что под этим взглядом я почувствовал страх. Я сел на место.

– Ах, эти юноши! У них уши на спине. Не так ли, юный Пи?

Пропустив его шутку мимо ушей, я выдержал взгляд жреца. Несмотря на грозившую нам опасность, мною овладело любопытство, к тому же я не мог оставить мой свет на произвол судьбы. Жрец перевел взгляд на Тута.

– Ваша мать могла бы гордиться здоровым и сильным сыном, почитающим древних богов.

Тут кивнул и холодно произнес:

– Говорите быстрее, что вам надо, у меня мало времени. Хватит ходить вокруг да около.

Жрец остолбенел, но затем довольно улыбнулся.

– Сильный характер. Несомненно, он вам пригодится. Нам известно, что ваш отец серьезно болен. Скоро он умрет, и следует заранее подумать о том, кто унаследует трон. Он может перейти к одной из дочерей… той женщины, что незаконно присвоила себе титул первой и истинной Великой царской супруги, титул вашей матери. И ваш титул тоже. – Он сделал паузу. – Ваш отец, одержимый своим богом, одинок. У него нет власти за пределами дворца, где правим только мы. Если вы будете чтить Амона, подобно вашим предкам, мы примем вашу сторону.

– Тут! – Я поднялся и схватил его за плечи. Следовало уйти отсюда без промедления.

Но он резко высвободился. Глаза его, подобно ночному Нилу, потемнели, утратив всякий блеск.

– Жди меня снаружи! Я быстро.

Он не терпел возражений, и я со стыдом вспоминаю, что с облегчением покинул это место. Но я ушел не один, второй жрец последовал за мной, наверняка чтобы помешать мне вызвать стражу.

– Ты можешь получить высокий пост, если сохранишь доверие принца.

– Это от меня не зависит, – гордо ответил я.

– Зависит, и еще как! Ты многое можешь сделать. Мало кто имеет доступ к фараону. Например, он мог бы принять кубок из твоих рук.

– Не смей мне это говорить! Подобные предложения меня не интересуют.

Жрец ехидно усмехнулся, от этого его лицо стало еще более гнусным.

– Возможно, скоро ты изменишь свое мнение. Ты повзрослеешь, и у тебя появятся новые желания.

– Я не честолюбив.

Жрец нахмурил выбритые брови.

– Разве ты не хочешь знать, кто твой отец?

Кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело. Мне ничего не было известно о том, кто мой отец, кроме того, что я сирота из далекой деревни и что во время одной из своих поездок фараон, следуя обычаю, взял на себя заботу обо мне.

– Почему я должен вам верить?

Жрец не успел ответить. Из дома уверенно, преисполненный достоинства, вышел Тут. Не взглянув на меня, он зашагал вперед, а я последовал за ним, счастливый тем, что мы покинули это место с его гнетущей атмосферой.


По дороге я пытался с ним заговорить, но он не отвечал. Во дворце я провел остаток дня один, думая о том, как мне поступить. Я не мог выдать Тута, хотя вся власть принадлежала его отцу. На рассвете Тут появился у меня. Как ни странно, он улыбался.

– Зачем ты сюда пришел? Здесь тебе не место.

– Пойдем. Сегодня стража не слишком усердствует, и можно пробраться в разные интересные места.

Он казался беспечным ребенком, каким бывал раньше.

– Но… Разве ты не хочешь рассказать о том, что вчера произошло?

Он по-прежнему улыбался.