Я с грохотом ставлю стакан на стол и стараюсь сдержать свое раздражение.

— Мам, я же говорил тебе. Никаких гребаных вечеринок.

— Я твоя мать. Тебе исполняется тридцать один год. Это важное событие.

— Только для меня. Я никогда не ожидал, что смогу его отметить.

— Но ты сможешь, несмотря на все твои усилия.

— Да, я дожил, несмотря на все мои усилия, — я доливаю себе еще скотча, потому что приказал Хавьеру оставить бутылку здесь. — Тридцать один — не значимая дата ни для кого, кроме меня, поэтому идея с большой вечеринкой просто… глупость. И, пожалуйста, отметь для себя тот факт, что я предупреждаю: никаких гребаных вечеринок!

— Если это важно для тебя, то важно и для меня, Лахлан.

— Ой, да ладно. Тебе просто нужен повод устроить один из своих помпезных приемов. Для всех твоих подруг, увешанных бриллиантами и накачанных ботоксом до состояния пластиковых кукол. Никто из них не может даже улыбнуться! — я делаю глубокий вдох, потому что мне не стоило так заводиться. Теперь нужно принять таблетку — конечно, не ради фуфловых понтов обитателей Беверли Хиллз.

Я простой человек. Дайте мне лодку, виски и женщин. Больше мне ничего не нужно. Это все, в чем я когда-либо нуждался.

— Лахлан, дорогой. Давай вернемся к главному, хорошо? К той причине, по которой твой тридцать первый день рождения так важен.

— Я не должен был прожить так долго. Я этого никак не ожидал, впрочем, как и все остальные. Даже ты.

— И я счастлива, что у тебя получилось! Поэтому… вечеринка.

Я вздыхаю.

— Это понятно. Я действительно смог дожить. Но твое представление о вечеринке и мое… несколько отличаются.

Мама делает кислую мину.

— Да. Действительно. Твое понятие вечеринки — это выпивка и стриптизерши. Мое — более утонченное.

— Ты меня обижаешь, мам, — я делаю глоток скотча. Господи, как прекрасно он обжигает горло. — Я никогда не стал бы платить женщине за то, чтобы она разделась. При моих внешних данных в этом нет необходимости, — я дарю ей широкую идиотскую ухмылку.

Это должно было быть шуткой.

В некотором роде.

В смысле, это все правда. Но сейчас это была шутка.

Мама ее не поняла.

— Ты сам слышишь себя, Лахлан Монтгомери? Ты свинья.

— Это была шутка, мам.

— Нет, не шутка.

Я склоняю голову набок.

— Если на то пошло, мне действительно никогда не приходилось платить женщине за то, чтобы она разделась… или сделала что-то еще. Но, тем не менее, сейчас это была шутка.

— Не смешная.

— Просто потому, что у тебя ни фига нет чувства юмора. Ты такая же холодная, скучная и высокомерная, как все твои друзья, — я встаю. — Мне пора. У меня дела.

— Лахлан, за всю свою жизнь ты не работал ни дня. Какие у тебя могут быть дела?

— Разве я не говорил? У меня намечена тусовка в поместье Тринидад.

— Лахлан.

Я качаю головой.

— Мам. Серьезно. Научись понимать шутки.

— Лахлан, по крайней мере хотя бы появись на вечеринке в твою честь. Пожалуйста. Это важно для меня.

Я допиваю скотч и разгрызаю кубик льда — просто чтобы позлить маму. Снова.

— Хорошо. Я появлюсь. Но не рассчитывай, что надолго. Выпью стакан-второй, и на этом все, — я ставлю стакан на стол и после недолгих сомнений забираю недопитую бутылку. — А потом уйду. Я купил место на ледоколе, который идет за Полярный круг.

— Ты шутишь.

— По поводу путешествий я никогда не шучу, мам. Это единственное, к чему я отношусь серьезно, — я салютую ей бутылкой. — Путешествия и женщины.

— Ты мог бы сделать со своей жизнью что-то стоящее, Лахлан.

Чтобы дать матери понять, что последнее слово за мной, я язвительно говорю на прощание:

— Возможно. Но я этого не сделал. Я потратил ее впустую, наслаждаясь коротким промежутком, отпущенным мне.


***

Два месяца спустя


Вечеринка оказалась именно такой, как я себе и представлял. Даже хуже. Масштабная. Тщательно продуманная. Помпезная. Дорогая. Тут и фейерверки, и какая-то известная поп-группа с причудливыми прическами, безупречными зубами и дерьмовыми голосами. Бред какой-то. Маленькие лампочки на тонкой серебристой проволоке обмотаны вокруг металлических стоек кованых беседок. Столы, покрытые скатертями. Открытый бар, полки которого заставлены ликерами и винами. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях. Скопление искусственных сисек и дорогих ароматов.

Я появляюсь в рваных джинсах и футболке с изображением Bullet for My Valentine (Примеч.: британская рок-группа). Конечно же, мама в восторге и хвалит мой утонченный стиль.

Ха. Как бы не так.

Она ругает меня за то, что оделся, как дегенерат, а потом пытается отобрать бутылку виски. Это ограниченный выпуск Michter`s Celebration Sour Mash — стоимостью почти четыре тысячи долларов и с этикеткой, покрытой восемнадцатикаратным золотом. И я пью его прямо из горла. Я думал умыкнуть Dalmor шестьдесят четвертого года из папиной коллекции, но не смог себя заставить, потому что такой виски требует к себе уважения и употребления по всем правилам, так что я оставил его на месте. Когда ясно даю матери понять, что не расстанусь со своим трофеем и что это мой себе подарок ко дню рождения, она предпринимает попытки представить меня богатым холеным дочерям своих высокопоставленных друзей.

Не поймите меня неправильно, я не прочь покувыркаться с богатой сучкой — или четырьмя — но они так раздражают, когда не раздеты, а их рты заняты не тем делом. С цыпочками, вроде этих, главный фокус — это найти им такое занятие, чтобы у них не было возможности говорить. Понятно, о чем я? Хотя флирт — это весело. Конечно, они все красивые, и я им всем нравлюсь. Я опасен. Я плохой мальчик. Настоящий бунтарь. Ведь я продал за баснословные деньги свою половинную долю от компаний отца в день своего восемнадцатилетия. И, поверьте, продал по самой высокой цене, потому что не идиот. Из меня мог бы получиться чертовски успешный бизнесмен, если бы я выбрал для себя этот путь. Но я использовал вырученные средства на постройку «Скитальца», а оставшихся денег с лихвой хватало на финансирование моих приключений последние двенадцать лет. Да, компания моего отца стоила, как целый монетный двор. И я продал ее, чтобы плавать по миру и жить в праздной роскоши. Настоящий блудный сын — это я.

Однако, мне становится скучно. Я закрываю бутылку и прихватываю ее с собой на вертолетную площадку в дальнем конце восточного крыла. По одну руку от меня манерная кокетка по имени Лана, а по другую — чересчур болтливая наследница миллионов Морган. Я знаю один заброшенный пляж в сорока минутах лету к северу от Лос-Анджелеса, и наш семейный пилот, Робби, доставит нас туда.

Он сажает вертолет прямо на пляже, я помогаю девочкам выйти и прошу Робби вернуться за нами через два часа.

Не теряя времени, мы раздеваемся, и на этот раз я позволяю себе только получать удовольствие, не заботясь об отдаче. Обычно я непреклонен в том, чтобы сначала удовлетворить партнершу — и желательно не один раз — а потом уж даю выход себе. Но сегодня все для меня и только для меня. Мне тридцать один, мать вашу! Я дотянул до тридцати одного.

Я позволяю им прикасаться, целовать и не сдерживаться, позволяю показать мне, что, да, если налью им выдержанного виски, то они проделают все то же самое друг с другом и со мной, и что… ну… лучше пусть это останется в моем воображении и в моей памяти.

Лунный свет, виски, груди, губы на всем моем теле, грохот океана и прибой, лижущий пальцы моих ног, и… как ее зовут? Ах да, Морган. Она лижет меня кое-где в другом месте… Это отличный способ отметить тридцать первый день рождения!

Пока все дерьмо мира не ополчилось против меня.

Перебор виски и очень интенсивный секс не лучшим образом сочетаются с врожденным пороком сердца. Но кто ж знал? Добавить к этому тот факт, что я нахожусь у черта на куличиках без каких-либо медикаментов и вне зоны действия мобильной связи.

Все началось после того, как я в третий раз кончил на — хорошо, по большей части на, и частично в — рот Лане. У нормального человека после удивительно мощного оргазма сердце сильно колотится, но примерно через минуту начинает успокаиваться, если только он не в плохой физической форме. Но это не про меня. Я в охрененно-фантастической форме, будь прокляты болезни сердца. Я голый и пьяный, в компании двух удовлетворяющих меня богатых, но безмозглых блондинок. Не то чтобы умных блондинок не существовало — привет, Астрид! — но стереотипы формируются не без причины.

Это похоже на то, что произошло в Чили. Но на этот раз мое сердце не замедляется. Оно колотится еще сильнее. Я перехожу на квадратичное дыхание, сосредотачиваюсь на подсчете ударов, стараюсь замедлить их. В конце концов я вынужден отойти от девочек, сесть на песок и, опустив голову на согнутые руки, дышать. Надеяться. Умолять, чтобы оно билось хотя бы еще один день.

Хотя бы день.

В том смысле, что умереть в свой тридцать первый день рождения?

Господи, какая насмешка судьбы.

Но это так.

Не на вершине горы в Чили, нет.

Дома, в Калифорнии.

На пляже, голым, в компании пары симпатичных девчонок.

Опять же, могло быть и хуже. Но правда в том, что в глубине души я совсем не хочу умирать. Я просто смирился с этим и всю жизнь держал всех в страхе, потому что рано или поздно это должно произойти. Я просто… всегда надеялся, что, может быть, смогу обманывать смерть день за днем, и она каким-то чудом не сумеет догнать меня.

Но она, как ни крути, все же догнала.

— Эй, Лок? Ты в порядке?

Это Морган. Во всяком случае, я так думаю. Точно сказать тяжело, потому что в ушах стоит гул, из-за которого с трудом можно что-то разобрать. В глазах двоится, и это не от виски. Зрение снова становится туннельным. В груди тянущая боль. Этот гребаный слон снова уселся на ней.