«Завтрашний день, какое счастье, что ты скрыт от очей.

Счастливы те, кто тебя не знают».

И Гелия ощутила и ее, и свою обреченность. Пережить гибель мира и увидеть то, что ей открылось со ступеней дороги процессий, чтобы потом стать жертвой в кровавом чужом пиру? Неумолимость судьбы свершается… Так вот о чем предупреждал ты меня, купец. Но я все равно пришла б к тебе, царь. А теперь мне быть жертвой твоей царицы? Меня убьют. Как в древней песне: обагрить камень жертвенной кровью?

Вот так и окончится путь мой после гибели мира. Она с усталой покорностью смотрела на гору Гюхту. Протянула руки.

– Друг мой, далекий друг мой. Против проклятия слабо благословенье.

И вдруг услышала дальний голос, странные слова. И удивилась, поняв их.

Что ж, ахеяне, слез моих не увидите вы. Я украшу прическу жемчужного нитью и серебряной лентой. И тут до Гелии издали, из рощи за покоями царицы донеслась песня. Ее и раньше часто пели здесь критянки. И она вдруг именно сейчас поняла о чем та давняя песня.

Древняя песня из мрака.

Я не хочу быть жертвой.

Я поднимаюсь.

Ты разве не понимаешь?

Ты не понимаешь?

И швырнула ленту.

Гелия стояла и слушала, и в душе рождались вопрос и надежда.

Кто-то пел плач о девушке с серебряной лентой.

Племена уходят и племена оставляют землю.

Разве есть ответ на вопрос богини?

Я выбросила ленту, серебряную ленту.

Мой милый сказал:

«Швырни серебряную ленту».

Глухо звеня, упала она вдали от могилы,

От подземелья, где погибают жертвы.

Я не хочу жертвой быть принесенной.

Мой милый сказал:

Пойдем по светлым ступеням,

Зиккурат строили для пути

К светлому богу.

Упала звеня серебряная лента.

Воин нашел ее.

Почему люди не летают, как птицы?

Я бы вырвалась и полетела к морю.

Ты, странник, услышь – это

камни поют и кричат от боли.

О серебряной ленте, что жжет мне руки.

О девушки Ура, сорвите с волос ваши ленты.

Есть другое счастье, девушки Ура -

песни, что поют в лугах, цветы и птицы.

Туда, к далекому морю…

Если б люди умели летать, стали б они счастливей?

Ты смертью моею не станешь счастливей, царица.

Никто не станет счастливей чужою смертью.

Смертью девушки, что любила в городе Уре.

Но ты, песней моею станешь счастливей, милый

Ищите скорей у камней и у солнца ответа,

По ступеням идите, по скалам и зиккуратам.

Спросите,

для чего умирает девушка из Ура?

– Разве я могу наделить словом и судьбой? Что она поет? Ее песня разрушает мою силу. Она переворачивает мир. Слова, созданные женщиной, должно петь на языке женщин, – с ужасом шептал жрец, слушая ее голос, доносящийся из-под плиты, лежащей на могиле царицы.

Уже в гостинице я снова перечитывал этот странный рассказ: жрец, воин и стражник слышат эту песню. Вот оно – то чувство. Я вспомнил и как профессор говорил: «Судьбой и словом, что тут не понятно, мне иногда, Глеб, шумеры очень понятны».

А вот мне – нет. У них у шумеров, женщины, например, должны были говорить на особом языке женщин, а не мужчин. И мало ли еще чего странного там было. Но таинственный, пусть и отрывочный, неумелый сюжет затягивал меня. Я пытался как-то в нем разобраться. Эта странная песня из могилы? В начале рассказа было вот что: она любила, блудница на пороге храма, жрица богини Инанны. Обнимала иноземца из дальнего края. И он пытался разгадать тайну ее губ, тайну великого соединения.

Жриц этого храма не брали в наложницы даже цари. Это было бы бессмысленным святотатством. Сладчайшие девушки покорялись лишь какой-то магической прихоти или звездам. И в то же время сладостно одаривали своим певучим телом нищего, пришедшего к порогу храма. (Вспомнить Энкиду).

В чем тайна губ твоих, девушка из Ура?

Я читал о древней страсти и подумал – как мы живем? И насколько счастливее были мужи древности, верившие в магию жриц, превращавших мужчину в бога, встречая его на пороге высоких дверей полутемных храмов, жриц, отдающихся с божественным, священным трепетом в таинственных гротах и рощах. А вы испытать такого не хотели бы? И это мы заменили чем-то обыкновенным. Да мы просто боимся той давней, дикой и чудной песни, что скрыта в глубине жизни. Той, что заставляла полководца бросить все и помчаться за кораблем Клеопатры. И иногда мы вдруг слышим…

И воспоминание о девушке из Ура как заклятье войдет в душу и тело ее возлюбленного. Он из дальних краев и ему понятно колдовство песни ее тела.

Но он не понимает того жуткого, что должно с ней произойти и перед чем она покорно склоняется. Дарившая ему божественную радость должна стать жертвой в могиле царицы? А она шепчет:

– Почему, почему ты не можешь понять меня, милый?

– Ты какому богу приносишь жертву? Нет на свете ступеней, что приведут к свету чужою смертью.

Воины гибнут в бою, но ведь это не битва. А если это ошибка, и не нужна богам твоя жертва?

Всего того, что происходит между ними, когда он обнимает ее, бунта любви против богов и жрецов не показано в записях, есть лишь две фразы:

Ему дано познать песню ее тела,

И вот отшвырнув ленту, которая должна бы быть во время жертвоприношения на ее черных волосах, она восклицает:

«Не хочу я жертвой быть принесенной».

Свободно и легко бросает она ее, и та, звеня, катится по камням. Этот непередаваемый звон заставляет вздрогнуть жреца и стражника, стоящих у могилы царицы. И по нему жрец находит влюбленных.

Но иноземный воин смотрит на него как-то светло и доверчиво. Ему кажется, то, что им сейчас открылось, можно объяснить и подошедшему жрецу.

– Жрец, наделила она меня словом и судьбою. Жизнь готов отдать я за эту деву. Жертву недоброй богине сочту я позором. Истине не нужны кровавые жертвы.

– Смирись, тебя ждет гнев богов, это страшнее смерти.

– Ты просто трус, жрец, не воин. Способен лишь дев на закланье вести.

Жрец сделал знак стоявшему рядом стражнику. Иноземец поднял меч, и стражник оценил крепость его мышц. Отступая, он отразил удар, еще удар и свистнул.

– Остановись, безумец!

Еще десять воинов выскочили из-за соседнего холма.

– Тогда ступай за ней, как пастух Думмузи, – усмехнулся жрец.

– Беги! – крикнул иноземец девушке из Ура, смело шагнув навстречу смерти.

– Уйди с дороги и мы тебя не тронем, – крикнул ему жрец.

Но иноземец сражался с неизвестной им страстью. Он смог ранить жреца. Из-за холма показались еще всадники. И под их ударами он, наконец, упал, истекая кровью. Жрец поднял прижавшуюся к иноземцу девушку из Ура и потащил за собой. Но она успела услышать, что сердце иноземца еще билось.

А дальше в записях я прочитал отрывок неожиданно странного диалога.

– Ты зажал рот девушке из Ура, на руках твоих кровь невинных.

– Послушай, вот что не дает мне покоя. Мы ранены, нам не отвалить этот камень. Кто поможет? Она не выживет.

И читая, вдруг догадываешься, что это говорят возлюбленный девушки, жрец и стражник у жуткого камня, тяжело закрывающего вход в гробницу. Как случилось, что они, израненные, запачканные кровью, стоят рядом у гробницы и прозревают свое будущее, свой бесконечно длинный путь?

Эта страстная горькая песня.

Этот голос из мрака.

«Мне не дано познать песню твоего тела», – шепчет жрец.

Этот древний храм, где к небу восходят ступени.

А потом

Жрец вдруг увидел —

Он поднимался по черным ступеням, вырубленным в скале…

Трудно наше восхождение по камням, ведущим к свету.

А познавший любовь девушки из Ура иноземец тоже не понимает, что с ним происходит. Все смешалось в уме его: звероголовые боги Египта, нежные боги его родины, и изменчивые боги Шумера. Автор хотел бы описать смятение человека, беспомощного перед миром, где совершаются гигантские посмертные тризны – человеческие жертвоприношения. Тот иноземец, тот юноша

думал, казалось бы, обо всем сразу, чувства его были напряжены, и нам, привыкшим к изощренному психологическому анализу, трудно представить его воспитанную в жестокости и мраке, в тотальной несвободе, забитую, но в то же время цельную и сильную натуру. Его чувство любви, поднявшееся от плотского наслаждения к пробуждению красоты и поэзии.

Это могло бы быть темой целого романа, в котором переплетались бы различные стили, а в сюжете соединялись бы различные события с того момента, как юноша очнулся от ран. Но неизвестный автор набросал лишь несколько эпизодов. Я долго сидел над страницей с диалогом юноши со стражником, уведшим девушку в могилу царицы. За угловатостью описаний скрывается что-то странное. Сначала стражника волнует какой-то непорядок в обряде, по его мнению, нарушающий магическую силу ритуала, и предметом, который его беспокоит, является все та же серебряная лента.

– Я отвел ее в могилу, поднес кубок к побледневшим губам, арфы громко играли, и не слышал я, что она прошептала, должные слова или проклятие. Но не надела серебряной ленты и выхватила арфу у подруги, удивленно на нее взглянувшей.

Трудно описать ту музыку, что играла девушка в могиле царицы Шубад. Самым странным в этой предсмертной музыке должен был быть один мотив, в котором слышится нота бессмертия и прозрения, ибо девушка вдруг понимает, что нет той высокой божественной цели, ради которой их сюда замуровали, ждет их просто мрак, забвение. И рождается в ней крик, сначала жуткий, а потом затихающий – и, умирая и прозревая, она просит, чтобы ее не забыли. Этот голос из тьмы зовет, чтобы те, кто ее услышат, стремились найти свет и добро, победить тьму. Эту игру и эту песню слышат совсем разные люди: стражник, иноземец и жрец, тоже пришедший сюда, к могильному камню. И семя сомнения падает в их души, гневную и прозревающую – у влюбленного юноши, забитую и испугавшуюся бездны – у стражника, и полную сомнений – у жреца. Эти три человека уходят в странствия в поисках ответа на то, что хотела сказать девушка из Ура. Понимая и не понимая – зачем, познавая жизнь свою как путь, они ищут это и в пещерах отшельников, и на ступенях зиккуратов, и в скалах. Тот мотив врывается в их сердца с навязчивой и тревожной силой. «Вот что не дает мне покоя», – говорит стражник.